Я пришла на рождественский ужин бывшего мужа с четырьмя детьми, и его невеста первой уронила бокал

В тот вечер Маркус Рейнольдс пригласил меня на рождественский ужин, чтобы показать всей семье, как жалко выглядит женщина, которую он когда-то бросил беременной, но он ещё не знал, кто прилетит вместе со мной.

Сообщение пришло в мой кабинет в Остине в 19:14. За окном ледяной дождь царапал стекло, а на столе лежал отчёт о сделке, которая должна была изменить стоимость моей компании. Я уже собиралась подписать последнюю страницу, когда телефон коротко завибрировал.

«Приходи на рождественский ужин к маме в Боулдер 25 декабря. Семья хочет увидеть тебя в последний раз».

Подпись была ненужной. Маркус.

Я перечитала сообщение трижды, затем рассмеялась. Смех получился сухим и неприятным, как треск льда под каблуком.

— Кто это? — спросила Дана, моя помощница, остановившись у двери.

Я повернула к ней экран.

Дана нахмурилась.

— Он вообще имеет право тебе писать?

— Имеет право написать. Не имеет права думать, что я всё ещё та женщина, которую он оставил в больнице.

В памяти вспыхнул коридор восемь лет назад: белый свет, запах антисептика и Маркус, который стоял напротив меня, не желая даже посмотреть на снимок первого ультразвука.

— Ты уверена, что ребёнок мой? — спросил он тогда.

— Я твоя жена.

— Это не ответ.

Через три дня он подал на развод. Ещё через неделю сменил номер телефона. Его мать, Патриция, не ответила ни на один мой звонок.

Я осталась одна. Почти.

— Ты собираешься ехать? — Дана поставила на стол чашку, и чай в ней дрогнул.

Я посмотрела на фотографию, стоявшую у монитора. На ней четверо восьмилетних детей в одинаковых зелёных свитерах смеялись на фоне яблоневого сада.

— Конечно, — сказала я. — Он ведь так старается устроить мне праздник.

На следующее утро я позвонила пилоту.

— Вылет в Боулдер подтверждаю. Четыре пассажира и я.

— Погода переменчивая, госпожа Рейнольнс.

— Мы всё равно летим.

Дети узнали о поездке за завтраком. Ной замер с ложкой над тарелкой, Итан тут же полез за картой, София начала задавать вопросы, а Оливия молча смотрела на меня своими внимательными карими глазами.

— Мы правда увидим дедушку? — спросил Ной.

— И бабушку? — добавила София.

Я положила ладонь на стол между ними.

— Возможно. Но вы ничего не обязаны делать. Не обязаны обнимать, говорить или улыбаться, если не захотите.

— А если они захотят узнать, почему мы раньше не приезжали? — спросил Итан.

Вертолётный винт за окном начал вращаться, поднимая с площадки мелкий снег.

— Тогда я отвечу.

Дети были похожи на Маркуса настолько, что иногда мне становилось трудно дышать. Один и тот же упрямый подбородок. Одинаковая привычка щуриться, когда они что-то обдумывали. Даже улыбка у Ноя появлялась сначала с левой стороны.

В 11:47 вертолёт опустился на заснеженный газон перед домом Патриции. За окнами мерцали золотые огни, а над крыльцом висел огромный венок с серебряными лентами.

Я вышла первой.

Потом Ной.

Итан.

София.

Оливия.

Дверь распахнулась. Патриция увидела детей, выпустила из руки бокал, и красное вино растеклось по белому снегу.

— Мама? — раздался из дома голос Маркуса.

Я собрала детей рядом.

— Готовы?

Они кивнули.

В гостиной Маркус стоял возле украшенной ёлки. Рядом с ним была высокая светловолосая женщина в красном платье. На её пальце сверкало обручальное кольцо.

Маркус посмотрел на Ноя.

Потом на Итана.

На Софию.

На Оливию.

Улыбка исчезла с его лица.

— Кто это? — прошептала его невеста.

Я переступила порог.

— С Рождеством, Маркус.

Он отступил, задев локтем столик. Картонная коробка с кольцом упала на ковёр.

— Кеша?.. — выдохнула Патриция.

Я положила руку на плечо Оливии.

— Я привела твоих внуков.

Оливия подняла глаза на Маркуса и сделала шаг вперёд. Она уже открыла рот, чтобы задать ему вопрос, когда из столовой раздался резкий голос Патриции: «Не говори им, кто ты»…

ЧАСТЬ 2

— Не говори им, кто ты! — Патриция рванулась вперёд, но остановилась, будто сама испугалась собственных слов.

В гостиной стало так тихо, что я услышала, как в камине лопнула сухая поленья. На ковре лежала раскрытая коробка, а рядом блестело кольцо, которое Маркус собирался подарить своей невесте.

Оливия нахмурилась.

— Почему я не должна говорить ему, кто я?

Маркус резко повернулся к матери.

— Что ты несёшь?

— Я сказала то, что должна была сказать восемь лет назад.

Он побледнел ещё сильнее.

Его невеста, Клер, перевела взгляд с него на детей.

— Маркус, объясни мне, что происходит.

— Я не знаю этих людей, — ответил он слишком быстро.

У меня внутри что-то болезненно сжалось. Даже теперь он выбрал ложь раньше, чем посмотрел на своих детей.

Ной сжал мою ладонь.

— Мама, он злой?

— Нет, — сказала я, не отводя взгляда от Маркуса. — Он испуган.

— Я не испуган! — выкрикнул Маркус.

От его крика София вздрогнула. Итан шагнул перед сестрой, хотя был на несколько сантиметров ниже неё.

— Не кричите на маму, — сказал он.

Маркус посмотрел на него, и в этом взгляде впервые мелькнуло что-то живое. Не нежность. Не радость. Ужас узнавания.

— Восемь лет назад ты сказал, что ребёнок не может быть твоим, — произнесла я. — Сегодня можешь пересчитать их сам.

Клер медленно сняла с пальца кольцо.

— Четверо?

— Четверо, — ответила я.

— Ты знала? — спросила она Маркуса.

Он молчал.

Патриция опустилась в кресло, поправляя дрожащими пальцами жемчужную брошь на воротнике.

— Мама, не вмешивайся, — процедил Маркус.

— Я вмешалась восемь лет назад. Именно поэтому всё это случилось.

Я посмотрела на неё.

— Наконец-то.

Клер повернулась ко мне.

— Что она сделала?

Патриция закрыла глаза.

— Когда Кеша позвонила после развода, я сказала Маркусу, что она пытается вернуть его ребёнком. Потом я попросила домработницу не соединять её звонки. Письма я не передавала.

Маркус резко поднялся.

— Ты обещала, что никто об этом не узнает!

Клер отступила на шаг.

— Значит, ты знал о детях?

— Я знал только, что она беременна!

— Ты не пришёл ни на один приём, — сказала я. — Не спросил, живы ли мы. Не оставил даже адреса.

— Ты хотела разрушить мою жизнь!

— Нет. Я просила тебя стать отцом.

София дёрнула меня за рукав.

— Мама, а он наш папа?

Вопрос прозвучал тихо, но его услышали все.

Маркус открыл рот. На стене тикали часы в форме снежинки. Клер смотрела на него так, словно видела незнакомца.

Я могла ответить сама. Могла отнять у него ещё одну возможность уклониться. Но дети заслуживали услышать это не от меня.

Маркус опустился на корточки перед ними. Его колени коснулись ковра.

— Да, — сказал он хрипло. — Я ваш отец.

Ной не улыбнулся.

— Тогда почему ты не пришёл?

Маркус посмотрел на меня, словно надеялся, что я спасу его от этого вопроса.

Я не спасла.

— Потому что я был трусом, — произнёс он.

Оливия скрестила руки на груди.

— Ты теперь перестал быть трусом?

В этот момент зазвонил мой телефон. На экране высветилось имя Ричарда Вейла, моего делового партнёра. Я отошла к окну, но успела услышать первые слова.

— Кеша, я нашёл причину, по которой Маркус так торопился с ужином. Дело не только в помолвке. Он собирается объявить о продаже семейного фонда, а для сделки ему нужна твоя подпись как совладелицы…

ЧАСТЬ 3

— Что значит «моя подпись»? — спросила я, прижав телефон к уху.

За стеклом падал снег, и белые хлопья крутились над газоном, словно кто-то вытряхивал перья из огромной подушки.

— Твой дед оставил долю фонда не Маркусу, а тебе, — быстро объяснил Ричард. — В завещании есть условие: если ты жива и не отказалась от прав, без твоего согласия семейные активы нельзя продать.

У меня похолодели пальцы.

— Я никогда не видела этого завещания.

— Потому что уведомление отправляли на старый адрес. Его подписала Патриция.

Я медленно повернулась к ней.

Патриция сидела в кресле, сжимая жемчужную брошь так крепко, что острые края впились ей в кожу.

— Ты знала, что я совладелица фонда? — спросила я.

Она не ответила.

Маркус вскочил.

— Кеша, это семейное дело.

— Нет, Маркус. Семейным оно стало, когда ты пригласил сюда моих детей.

Ричард продолжал говорить в телефоне:

— Он задолжал банку. Если сделка сорвётся, компания рухнет. Но он решил представить всё иначе: будто ты вернулась за деньгами и пытаешься отомстить.

Я отключила вызов и положила телефон на рояль.

Клер смотрела на Маркуса.

— Ты пригласил её, чтобы заставить подписать бумаги?

— Я хотел поговорить спокойно.

— Поэтому назвал ужин последней встречей?

Маркус провёл ладонью по волосам. На манжете его рубашки дрогнула золотая запонка в форме орла.

— Ты не понимаешь. Банк заберёт всё.

— Ты сам довёл дело до этого, — сказала Патриция.

Он резко обернулся.

— А ты помогла мне довести его до конца! Ты сказала, что Кеша уедет, если мы будем молчать. Ты сказала, что ребёнок разрушит мою карьеру.

Патриция закрыла лицо рукой.

— Я ошиблась.

— Нет, — тихо ответила я. — Ты выбирала это каждый день.

Итан подошёл к роялю и посмотрел на лежавший телефон.

— Мама, мы можем уйти?

— Да.

Но прежде чем я успела позвать пилота, Патриция достала из-под кресла тонкую деревянную шкатулку. Крышка была исполосована царапинами, а замок держался на маленьком латунном ключе.

— Я хранила это, — сказала она. — Восемь лет.

Маркус шагнул к ней.

— Мама, не смей.

Она подняла на него глаза.

— Ты сказал, что уничтожил все её письма. Я не уничтожила.

Внутри лежали конверты, перевязанные зелёной шерстяной лентой. На каждом стояла дата. Первый был отправлен через два дня после рождения детей. Последний — через год.

Я узнала свой почерк.

— Я писала тебе, что они родились, — сказала я Маркусу. — Писала, что Ной провёл неделю в больнице, что София не спала ночами, что Итан боялся грома, а Оливия улыбалась каждому, кто входил в комнату.

— Я ничего не получал, — прошептал он.

— Теперь получишь.

Патриция протянула мне шкатулку.

— Я не заслуживаю прощения. Но ты заслуживаешь знать, что не сходила с ума. Ты звонила. Ты писала. Ты пыталась.

Маркус смотрел на письма, будто они могли обжечь его сильнее огня.

Клер сняла с шеи тонкую цепочку и положила кольцо на стол.

— Я не выйду за человека, который спрятал от себя четверых детей.

— Клер, подожди.

— Нет. Я ждала честного мужчину. А нашла человека, который собирался использовать рождественский ужин как деловую ловушку.

Она ушла в прихожую, и через секунду хлопнула дверь.

Я взяла шкатулку. В этот миг мой телефон снова зазвонил. На экране был неизвестный номер из Боулдера.

— Кто это? — спросила я.

Женский голос ответил:

— Меня зовут Эвелин. Я была вашим врачом в ночь родов. И мне нужно сказать вам, почему в свидетельствах о рождении ваших детей отсутствует имя отца…

Я нажала на громкую связь. Маркус поднял голову, а Эвелин произнесла: «Кеша, один из детей не должен был выжить, и человек, подписавший отказ от лечения, был не врачом…»