ЧАСТЬ 4
…— Майя, банк только что сообщил: утром кто-то попытался снять ещё двадцать тысяч с резервного счёта. И этот запрос был одобрен с устройства внутри дома.
В гостиной стало так тихо, что я услышала, как в кухне капает вода из плохо закрытого крана.
Отец повернулся к Вэнсу.
— Ты говорил, что всё проверил.
Вэнс отступил.
— Я не трогал её деньги.
— Тогда кто это сделал? — спросила я.
Никто не ответил.
Далтон попросил капитана Морено связаться с банком. Через три минуты на его телефон пришло уведомление: запрос был отменён службой безопасности, но система сохранила изображение с камеры.
На снимке оказался отец.
Он стоял у моего старого письменного стола, держа в руках телефон матери.
Эвелин закрыла рот ладонью.
— Ричард…
— Я пытался всё исправить, — сказал он.
— После того как тебя поймали?
— Я думал, что продам дом, верну деньги и никто ничего не узнает.
Капитан Морено посмотрела на него.
— Вы понимаете, что сейчас сами подтвердили намерение скрыть хищение?
Отец открыл рот, но слова не вышли.
Через час приехали следователи. Они сняли копии с компьютеров, забрали телефон матери и опечатали папку с поддельной доверенностью. Хлоя сидела на краю дивана, прижимая руки к животу.
— Майя, я не знала о деньгах, — прошептала она.
— Но ты знала, что меня выселили из моей комнаты.
Она опустила глаза.
— Я думала, ты всё равно уступишь.
— Я тоже так думала.
Отец попытался позвонить своему военному знакомому. Потом адвокату. Потом ещё одному человеку, чьё имя он произнёс с особой надеждой.
Но никто не приехал.
Его прежний адвокат отказался представлять его, едва увидел копии банковских переводов.
— Я не буду подписывать ложные объяснения, Ричард, — сказал он по громкой связи. — И советую вам больше ничего не отправлять без нового защитника.
Отец медленно опустил телефон.
На следующий день я пришла на прослушивание записи в кабинете следователя. На ней был голос отца, записанный мной во дворе.
«Подпишешь передачу дома Хлое».
«А если откажусь?»
«У меня есть связи».
Я слышала собственный голос, спокойный и твёрдый. Но сильнее всего меня ударило, как звучал он сам: уверенный, привычно властный, будто распоряжался не дочерью, а подчинённой.
Следователь остановил запись.
— Вы хотите продолжить?
— Да.
Отец, сидевший за стеклом, слушал вместе с нами. На фразе о моём звании он впервые закрыл лицо руками.
Я не почувствовала радости.
Только окончательную ясность.
Через неделю из дома вывезли вещи Хлои и Вэнса. Они сняли небольшую квартиру на окраине. Мать забрала свои украшения и два чемодана. Отец не пришёл за одеждой.
Я вошла в главную спальню вечером, когда рабочие уже закончили менять замок.
Комната была пустой.
На стене остался светлый прямоугольник, где раньше висела фотография Хлои. В шкафу лежал один предмет — дедов перстень, который отец оставил на столе, когда понял, что его арестуют за подделку и хищение.
Я не взяла его.
Он принадлежал не мне.
Суд начался через четыре месяца. Отец признал подделку доверенности и незаконные переводы. Вэнс согласился вернуть деньги, чтобы избежать отдельного обвинения. Мать получила условный срок и обязалась выплатить компенсацию.
Дом остался у меня.
Деньги банк вернул после завершения расследования.
Самым трудным оказалось не это.
Через семь месяцев после моего возвращения я сидела на кухне и помогала Хлое собирать детскую кроватку. Она пришла одна, без родителей, с усталым лицом и маленьким мальчиком на руках.
— Я не прошу тебя забыть, — сказала она.
— Я не забуду.
— Тогда почему помогаешь?
Я поправила деревянную планку и затянула винт.
— Потому что твой сын не виноват в том, что взрослые приняли ужасные решения.
Мальчик потянулся к моей кружке и рассмеялся.
Хлоя заплакала.
Я обняла её, но не сказала, что всё будет как раньше.
Потому что не будет.
Я снова вышла на службу, но теперь после возвращения меня ждал собственный дом. По утрам я пила кофе у окна. По вечерам записывала расходы в тетрадь с красной обложкой. В подвале поставила стеллаж для снаряжения и покрасила стены в тёплый белый цвет.
На холодильнике появился рисунок племянника: дом с кривой крышей, солнцем и четырьмя человечками возле двери.
Себя он нарисовал самым маленьким.
А меня — рядом с домом, с длинными руками, которые держали его за плечи.
В декабре выпал первый снег. Я расчистила дорожку, включила свет на крыльце и услышала знакомый скрип ступеней.
На почте лежало письмо от отца.
«Майя, я всё понял. Нам нужно поговорить. Я могу вернуть тебе то, что взял, если ты поможешь мне начать сначала».
Я прочитала его дважды.
Потом ответила одной строкой:
«Я уже начала сначала. Без тебя».
Письмо я не отправила. Просто положила его в ящик для возврата.
В тот вечер я спустилась в подвал за украшениями. Среди коробок стоял пакет, который я не выбросила в день возвращения. Внутри лежали мои старые берцы — те самые, покрытые красной глиной с последнего полигона.
Я поставила их на полку рядом с фотографией деда.
Они больше не напоминали мне о войне.
Они напоминали, что я однажды вернулась домой и впервые выбрала себя.
За окном тихо падал снег.
А дверь была заперта изнутри.
Пропустили начало?
