ЧАСТЬ 4
Я перечитала сообщение дважды.
В три часа дня нас ждали в прокуратуре. До этого нужно было понять, что именно Ричард успел подделать.
— Вы арестуете её? — спросил Сэмюэл у Томаса.
— Нет, если документы докажут, что подписи подделаны.
— А если не докажут?
Томас посмотрел на меня.
— Тогда мы найдём другой путь.
Ричард стоял у двери часовни, окружённый двумя мужчинами. Он уже не выглядел властелином ранчо. На его воротнике блестели капли дождя, а правая рука непрерывно сжималась и разжималась.
— Ты поедешь со мной, Элеонора, — сказал он. — Мы всё объясним без посторонних.
— Я больше никуда с вами не поеду.
— У тебя шестеро детей. Подумай, что с ними будет, если тебя посадят.
Сэмюэл шагнул вперёд.
— Не трогайте её.
Ричард перевёл взгляд на него.
— Ты даже не понимаешь, кем являешься.
— Теперь понимаю.
Впервые Ричард испугался.
Он резко повернулся к своим людям.
— Заберите папки.
Но Марта уже нажала кнопку на телефоне. За часовней завыли сирены.
Ричард застыл.
— Что ты сделала?
— Позвонила в полицию ещё до того, как мы вошли внутрь, — ответила Марта.
Его адвокат приехал через двадцать минут и отказался даже пожать ему руку.
— Я больше не могу вас представлять, — сказал он у каменных ступеней. — Вы скрыли от меня запись разговора с управляющим и сообщили ложные сведения о собственности.
— Ты получаешь деньги за то, чтобы защищать меня!
— Я получал деньги за то, чтобы защищать клиента, а не преступление.
Ричард попытался позвонить Маргарет. Она не отвечала.
Через час выяснилось почему.
Маргарет сама приехала в прокуратуру и подписала соглашение о сотрудничестве. Она передала следователям копии банковских переводов, журнал охраны и запись разговора, где Ричард отдавал приказ вывезти меня из гостиницы.
— Она предала меня? — спросил он, когда увидел её в коридоре.
Маргарет остановилась напротив.
— Нет, Ричард. Я слишком долго предавала себя.
— Ты разрушишь семью.
— Семью разрушил ты, когда решил, что кровь важнее людей.
В кабинете прокурора нам включили запись Этана.
Я сидела рядом с Сэмюэлом, держа его за руку. На столе лежал бронзовый ключ, и цифра семь поблёскивала под лампой.
Из динамика снова прозвучал голос моего мужа:
— Я боялся, что отец заставит Сэмюэла всю жизнь стыдиться своего происхождения. Но кровь не делает человека сыном. Это делают годы заботы, выбор и любовь. Элеонора, если ты слушаешь это, не спасай их от последствий. Ты спасала нас достаточно долго.
Сэмюэл опустил голову.
— Он говорил обо мне.
— Да.
— Я хочу дослушать.
Запись продолжилась.
— Документы на ранчо оформлены на Элеонору. Все долги, которые отец пытался создать, фиктивны. Настоящие счета находятся в коробке с подсолнухами. Если он заявит, что Элеонора участвовала в махинациях, покажите выписки. Она не знала ни о переводах, ни о подставных фирмах.
Ричард сидел напротив нас. Сначала он смотрел на стол. Потом поднял голову.
— Это подделка.
Прокурор нажал другую кнопку.
Из динамика раздался голос самого Ричарда:
— После смерти Этана жена не удержится. Подпишет всё, что я положу перед ней. А если не подпишет, дети заставят.
Тишина стала такой плотной, что я услышала гул кондиционера.
Ричард медленно повернулся к записи, будто надеялся увидеть там другого человека.
— Я не говорил этого.
Томас ответил спокойно:
— Вы сказали это сами.
Ричард закрыл глаза.
В тот день его задержали по обвинениям в мошенничестве, подделке документов, похищении средств и причастности к гибели Дэниела. Маргарет получила защиту как свидетель. Управляющий винокурни признался, что пожар в подсобном помещении не был случайностью.
Я не чувствовала радости.
Только усталость, настолько глубокую, что хотелось лечь прямо на холодный пол и проспать несколько лет.
Через два дня мы вернулись на ранчо.
Главный дом оказался почти пустым. Работники вывезли картины, серебро и дорогую мебель, пытаясь скрыть следы незаконных переводов. В комнате, где мы с Этаном когда-то спали, осталась только пыльная полоса на стене от снятого портрета.
В детской пустовала полка Софи.
На ней лежала одна вещь — жёлтая шерстяная варежка с пришитым к ней деревянным колокольчиком. Этан купил её на ярмарке, когда Софи только училась ходить. Он говорил, что по звону всегда найдёт её в доме.
Я взяла варежку в ладонь.
Колокольчик тихо звякнул.
Сэмюэл стоял в дверях.
— Ты продашь ранчо?
— Нет.
— Почему?
Я посмотрела в окно. После дождей земля блестела, а дальние поля уходили к горизонту.
— Потому что твой отец хотел, чтобы у нас осталось место, где никто больше не сможет нас выгнать.
— Здесь всё напоминает о них.
— Тогда мы наполним дом другими воспоминаниями.
Через шесть недель начался судебный процесс. Я давала показания три часа. Ричард ни разу не посмотрел на меня.
Когда суд признал его виновным, я не заплакала и не улыбнулась. Просто почувствовала, как впервые за много лет расправились плечи.
Маргарет продала свой дом и уехала к сестре в Аризону. Перед отъездом она оставила мне письмо, но я не открыла его. Не из злости. Мне больше не нужно было знать, почему она стала такой.
Сэмюэл поступил в колледж через восемь месяцев.
В день отъезда он стоял у пикапа и пытался уложить в багажник слишком большой чемодан.
— Ты положил документы? — спросила я.
— Да.
— Деньги?
— Да.
— Лекарства?
— Мама, я не младенец.
— Для меня будешь им всегда.
Он улыбнулся и обнял меня.
— Я не хочу быть похожим на Ричарда.
— Ты уже не похож.
— Откуда ты знаешь?
Я коснулась его щеки, той самой, где когда-то темнел синяк.
— Потому что ты боишься причинить боль другим. А он боялся только потерять власть.
Новая жизнь пришла не сразу.
Я открыла в городе небольшую бухгалтерскую контору для фермеров и владельцев семейных предприятий. По утрам пахло свежим кофе и бумагой, по вечерам дети рисовали на обороте старых счетов.
Лили научилась водить трактор. Близнецы построили возле дома деревянную лавку. Томас собирал камни и складывал их у крыльца. Клара завела тетрадь, куда записывала каждый первый дождь нового месяца.
А Софи перестала болеть.
Ей исполнилось два года в тот день, когда выпал первый снег. Она выбежала на веранду в красном пальто, размахивая жёлтой шерстяной варежкой с деревянным колокольчиком.
— Мама, слышишь?
— Слышу.
— Я здесь!
Я рассмеялась.
— Теперь я всегда тебя найду.
Спустя год мне пришло сообщение от Ричарда из тюрьмы. Он просил приехать, говорил, что изменился, что ему осталось мало времени, что семья должна прощать.
Я показала письмо Сэмюэлу.
— Ты поедешь?
— Нет.
— Почему?
Я сложила лист и убрала его в ящик.
— Потому что прощение не означает снова открыть дверь тому, кто однажды выгнал тебя под грозу.
— А ты его ненавидишь?
Я подумала.
— Уже нет. Ненависть тоже занимает место. А у нас дома оно нужно для жизни.
Вечером дети собрались на кухне. На плите кипел суп, за окном шёл снег, а с веранды доносился тихий звон.
Я вышла проверить Софи.
Она стояла у ступеней, прижимая варежку к груди. На белом снегу лежала маленькая бронзовая копия ключа — Сэмюэл сделал её в мастерской колледжа и подарил сестре.
— Мама, — спросила Софи, — мы теперь дома?
Я присела рядом с ней.
— Да, милая.
Колокольчик на её варежке звякнул один раз.
И на этот раз никто не пришёл, чтобы отнять у нас дом.
