ЧАСТЬ 4
Я выхватил телефон у Рене.
— Где вы находитесь?
В трубке зашуршала ткань.
— В подземном архиве клиники. Я не могу выйти. За дверью люди Маркуса.
— Как вас зовут?
— Нора Кинкейд. Я отвечала за лабораторию.
Маркус бросился к телефону, но я оттолкнул его. Серебряная зажигалка выскользнула из его руки и покатилась по полу, звеня о мрамор.
— Ты подделал диагноз? — спросила Рене.
— Я ничего не подделывал.
— Тогда почему Нора назвала тебя?
— Потому что ей заплатили.
— Кто?
Он замолчал на мгновение, и этого оказалось достаточно.
Рене прижала ладонь к груди.
— Ты хотел, чтобы я подписала передачу контроля, пока думала, что умираю.
— Я хотел спасти компанию!
— От кого?
— От тебя и твоего неизвестного брата.
Это слово ударило сильнее, чем я ожидал.
Брата.
Несколько недель я думал, что Рене — умирающая незнакомка, которую случайно услышал ночью. Теперь выяснилось, что её отец был моим отцом, а наша встреча началась с чужой игры, в которой мне отвели роль приманки.
Я поднял с пола зажигалку Маркуса. На её крышке виднелась царапина в форме полумесяца.
— Ты был рядом с клиникой в ту ночь, когда мне позвонили, — сказал я.
— Я не обязан отвечать тебе.
— Нет. Но ответит человек, которому ты отдал распоряжение.
Эвелин достала из футляра ещё один лист.
— Маркус, посмотри на дату.
Он не взял бумагу.
— Что это?
— Расписка из банка. Ты перевёл деньги на счёт лаборатории за два дня до первого анализа Рене.
— Это не доказательство.
— Там твоя подпись, — сказала Эвелин.
Маркус рванулся к листу, но Томас перехватил его запястье. Старик выглядел хрупким, однако пальцы его сомкнулись на руке Маркуса железным обручем.
— Отпустите меня.
— Сначала выслушай девочку, — ответил Томас.
Рене подошла к Маркусу почти вплотную.
— Ты исчез в тот день, когда врач назвал мой диагноз. Я думала, ты испугался. Но ты не испугался моей смерти. Ты рассчитывал на неё.
— Я любил тебя.
— Ты любил кресло председателя.
— Я вложил в компанию десять лет!
— И продал меня за контроль над ней.
Маркус резко дёрнул рукой и освободился. Он схватил папку с рояля, но я успел вырвать её раньше.
Бумаги рассыпались по полу.
Последняя страница легла у его ботинка.
Маркус посмотрел на неё, и его лицо стало пустым.
— Ты не понимаешь, — прошептал он. — Если фонд перейдёт к тебе, всё рухнет.
— Что именно?
— Компания должна банкам больше, чем стоит. Я заложил заводы, чтобы удержать акции. Если появится настоящий наследник, кредиторы заберут всё.
Рене медленно повернулась ко мне.
— Вот почему он торопился. Ему нужны были не только мои акции. Ему нужна была моя подпись под личными гарантиями.
Я посмотрел на Маркуса.
— Двенадцать миллионов, которые Рене предложила мне…
— Были не подарком, — сказал он с горечью. — Она собиралась купить твой отказ.
Рене вздрогнула.
— Я собиралась отдать ему деньги, чтобы он исчез из компании.
— А если бы я согласился?
— Ты бы стал богаче, но потерял бы право на фонд.
В этот момент снаружи раздался удар. Потом второй. Нора снова заговорила по телефону.
— Даниэль, дверь архива долго не выдержит.
Я посмотрел на Эвелин.
— Есть другой выход?
— В старой котельной. Лестница ведёт прямо к клинике.
Рене покачала головой.
— Я не могу ехать. Если Маркус заставил лабораторию изменить анализы, значит, у него есть люди везде.
— У него есть люди, но нет времени, — сказал я. — Мы заберём Нору и документы.
Маркус усмехнулся.
— Ты не понимаешь, что делаешь. Ты разрушишь империю, которую Артур строил сорок лет.
— Нет. Её разрушил ты, когда решил, что умирающая женщина не сможет себя защитить.
Мы спустились в котельную. В воздухе стоял запах угля и машинного масла, а по трубам бежала мелкая дрожь. Томас открыл ржавую дверь ключом из связки Эвелин. За ней обнаружился узкий тоннель, которым когда-то перевозили документы между особняком и клиникой.
Рене шла медленно, опираясь на моё плечо.
— Даниэль, я не жду, что ты простишь меня.
— Я не знаю, смогу ли.
— Тогда не обещай.
— Не буду.
— Но если ты возьмёшь фонд, не позволяй ему стать таким же, как мой отец.
Я посмотрел на неё.
— Ты говоришь так, будто собираешься исчезнуть.
— Я не знаю, сколько у меня осталось.
— Теперь мы знаем, что не так мало, как тебе сказали.
В архиве мы нашли Нору за металлическим шкафом. Её запястья были связаны пластиковым хомутом, а на щеке темнел синяк. Она передала мне планшет с журналом лаборатории.
В нём были указаны настоящие результаты анализов Рене. Болезнь требовала лечения, но не была смертельной. Поддельные показатели отправлялись совету директоров каждую неделю.
Последняя запись была сделана с компьютера Маркуса.
Когда мы вернулись в особняк, он уже стоял в библиотеке. Полиция в историю не понадобилась: Эвелин заранее вызвала независимых аудиторов и представителей банков, а Томас запер внешние ворота. Маркус оказался окружён не людьми с оружием, а теми, кому он задолжал деньги и правду.
Председатель совета, господин Лоу, держал в руках копию письма Артура.
— Согласно этому документу, контрольный фонд принадлежит Даниэлю Хейзу, — сказал он. — Но для вступления в права требуется его согласие.
Все посмотрели на меня.
Я вспомнил Софи, которая каждую ночь спрашивала, вернусь ли я до того, как погаснет ночник. Вспомнил Рене на больничной кровати. Вспомнил, как она сказала, что не хочет умирать одна.
— Я согласен принять управление, — сказал я. — Но не один.
Рене подняла голову.
— Даниэль…
— Ты сохранишь место в совете. Не как владелица по праву крови, а как человек, который знает эту компанию лучше всех.
— После всего, что я скрыла?
— Именно поэтому. Но больше никаких игр со мной.
Она кивнула. На глазах у неё выступили слёзы.
Маркус шагнул вперёд.
— Вы не можете отдать ей власть. Она больна и непредсказуема.
Я повернулся к нему.
— Вы только что подтвердили, что подделывали её диагноз.
Он понял, что сам загнал себя в угол.
Господин Лоу забрал у него папку с банковскими переводами. Члены совета один за другим отказались от его полномочий. Больше всего Маркус боялся потерять контроль над компанией, но потерял он не только его. Банки потребовали немедленно пересмотреть все залоги, а совет отказался покрывать его личные долги.
Он ушёл из библиотеки с пустыми руками, оставив на полу серебряную зажигалку.
Рене не подняла её.
Через несколько дней Нора официально подтвердила результаты обследований. Рене начала лечение. Оно оказалось тяжёлым: капельницы, слабость, бессонные ночи. Но каждый раз, когда ей становилось страшно, она звонила не мне как своему наследнику и не мне как подставному жениху.
Она звонила брату.
Я не стал переезжать в особняк. Софи по-прежнему ходила в школу рядом с нашей маленькой квартирой, а я ездил на заседания совета в той же рабочей куртке, в которой чинил станки. Члены правления сначала смотрели на меня как на чужака.
Потом увидели, что я читаю не только отчёты, но и имена людей, чьи заводы они собирались закрыть.
Рене иногда приходила к нам без охраны. Софи называла её тётей Ренни и заставляла сидеть на ковре, собирая деревянный поезд. Рене смеялась, когда поезд разваливался у неё в руках.
Однажды вечером она достала из ящика старый снимок Лидии.
— Я хочу вернуть его тебе, — сказала она.
— Оставь у себя.
— Почему?
— Потому что ты хранила его, когда никто больше не хранил.
Рене провела пальцем по выцветшему краю фотографии.
— Твоя мать любила тебя.
— Я знаю.
— Артур тоже любил. Просто был слишком труслив, чтобы признаться вовремя.
Я не стал отвечать. Некоторые мёртвые должны оставаться с тем, что сделали.
На следующий день мы собирались подписать новые правила фонда. Рене принесла на стол папку, а я положил рядом жестяной футляр Эвелин. Внутри лежала бирка из родильного дома и фотография двух людей, разделённых одним страхом и тридцатью годами молчания.
Софи вошла в кабинет с плюшевым китом под мышкой.
— Папа, а тётя Ренни теперь тоже будет в нашей семье?
Рене посмотрела на меня.
Я ответил не сразу.
Потом подвинул к ней стул.
— Она уже в ней. Просто долго не знала, где её место.
Софи положила деревянный поезд прямо на документы фонда.
Рене улыбнулась и сказала:
— Тогда пусть первым грузом он повезёт нас всех домой.
Пропустили начало?
