ЧАСТЬ 4
— Какого залога? — спросил Лукас.
Звонок оборвался.
Гарольд стоял посреди свадебного зала, сжимая телефон так сильно, что костяшки пальцев побелели. Ещё час назад он говорил тост о крепкой семье. Теперь на его жилете темнело пятно от пролитого шампанского.
Дженнифер смотрела на отца.
— Ты сказал, что всё под контролем.
— Я сказал, что разберусь.
— Ты сказал, что дом уже будет нашим.
— Я сказал, что он станет вашим, если твой муж подпишет бумаги.
Лукас медленно повернулся к нему.
— Какие бумаги?
Гарольд не ответил.
Я посмотрел на Мэри. Она стояла бледная, но держалась прямо. Рядом на стуле лежал её парик, аккуратно уложенный поверх моего пиджака. Маленькая заколка-ласточка блеснула в складках ткани.
— Покажи ему, — сказала Мэри.
Я достал из папки копию договора.
Лукас взял её обеими руками. Глаза пробежали по строчкам, остановились на пункте о поручительстве и поднялись на Гарольда.
— Ты хотел, чтобы я заложил дом моих родителей.
— Чтобы спасти компанию.
— Почему ты не сказал, что банк уже потребовал оплату?
— Потому что ты бы испугался.
— Ты хотел, чтобы я подписал до того, как узнаю.
Дженнифер шагнула к мужу.
— Лукас, мы обсуждали только возможность помощи.
— Нет, — сказал он. — Ты сказала, что мои родители сами хотят, чтобы дом перешёл нам.
— Они обещали.
— Мама обещала мне безопасность. Не право продавать её лечение.
В зале стало тесно от людей, которые ещё недавно смеялись. Несколько гостей опустили телефоны. Женщина у первого стола сняла со своего платья салфетку и начала вытирать пролитое шампанское, хотя пятно уже въелось в ткань.
Я обратился к управляющему домом, который стоял возле окна.
— Господин Воронцов, вы привезли копию записи?
— Да.
Он достал из кожаной папки журнал.
— В понедельник Дженнифер звонила мне и требовала заменить замки. Сказала, что после свадьбы дом принадлежит ей. Я отказал, потому что не получил распоряжения от владельцев.
— Я была уверена, что получу его, — сказала Дженнифер.
— Именно поэтому вы уже выбрали мебель для кабинета Мэри? — спросил Воронцов.
Лукас вздрогнул.
— Что?
Управляющий достал фотографию. На ней была комната Мэри: её кресло у книжного шкафа, коробка с медицинскими принадлежностями и старая швейная машина. В углу стояла мебель, которую Дженнифер собиралась туда поставить.
— Она сказала, что эта комната станет детской, — произнёс Воронцов.
Мэри закрыла глаза.
Я почувствовал, как внутри меня поднимается горячая волна. Не ярость. Что-то тяжелее. Сорок лет Мэри собирала в той комнате ткань, пуговицы, выкройки и письма Лукаса из армии. Дженнифер уже вычёркивала её оттуда, хотя Мэри ещё жила.
— Я хотела ребёнка, — сказала Дженнифер. — В этом нет преступления.
— Нет, — ответила Мэри. — Но ты хотела ребёнка в комнате, где хранились мои вещи, ещё до того, как узнала, сколько мне осталось.
Дженнифер отвернулась.
Лукас провёл ладонью по лицу.
— Ты знала, что мама может умереть?
Она не ответила сразу.
Потом тихо сказала:
— Твой отец говорил, что болезнь всё меняет. Что если потянуть время, дом всё равно достанется тебе.
Гарольд резко повернулся к ней.
— Не смей перекладывать всё на меня.
— Ты сам сказал, что её болезнь — удобный срок.
Эта фраза упала между ними тяжелее любого обвинения.
Мэри села. Я подвинул к ней стул и налил воды из графина. Стекло звякнуло о край стакана.
— Мне нужно объяснить ещё одну вещь, — сказала она.
Лукас подошёл ближе.
— Я слушаю.
— Я не хотела лишать тебя всего. Поэтому в документе есть условие, о котором ты не знаешь.
Я посмотрел на неё.
— Мэри…
— Он должен знать.
Она достала из папки небольшой лист, сложенный вчетверо.
— Если ты откажешься от поручительства Гарольда и письменно признаешь, что дом не принадлежит тебе, часть средств всё ещё будет передана тебе. Не как награда. Как возможность начать самостоятельно.
Лукас сжал лист.
— После того, что я сделал?
— Я не могу вернуть себе сегодняшний вечер, — сказала Мэри. — Но я не хочу, чтобы ты стал копией своего тестя.
Дженнифер резко подняла голову.
— Ты собираешься дать ему деньги?
— Ему, а не тебе и не Гарольду.
— Он мой муж.
— Сегодня ты держала мою боль над головой и ждала, что я всё равно оплачу вашу жизнь. Ты ошиблась.
Дженнифер схватила со стола бокал. Я сделал шаг вперёд, но она остановилась сама. В прозрачном стекле дрожали остатки шампанского.
— Ты разрушила мою свадьбу, — сказала она Мэри.
— Нет, — ответила Мэри. — Я всего лишь перестала делать вид, что это была свадьба, а не сделка.
Лукас закрыл глаза.
Когда он открыл их, в них уже не было мальчика, который ждал, что родители всё решат за него.
— Дженнифер, я не подпишу поручительство.
— Тогда мой отец потеряет компанию.
— Это его компания.
— А я потеряю всё.
— Ты уже выбрала, что для тебя важнее.
Она ударила ладонью по столу.
— Ты выбираешь их после того, как твой отец лишил нас дома?
— Он лишил нас только того, что никогда нам не принадлежало.
Гарольд засмеялся, но в смехе не было веселья.
— Ты думаешь, после этого твоя мать даст тебе деньги? Она просто хочет выглядеть святой перед гостями.
Мэри поднялась.
Ей было тяжело, и я поддержал её за локоть. Она всё же сама сделала шаг к Гарольду.
— Нет, Гарольд. Я не святая. Я женщина, которая услышала, как вы обсуждали мой дом в больничном коридоре.
Он побледнел.
— Вы подслушивали?
— Нет. Вы говорили достаточно громко.
— Это ничего не доказывает.
— Поэтому я попросила нотариуса подготовить условие заранее.
Я посмотрел на Мэри.
— Ты знала, что они могут поступить так?
— Я знала, что болезнь иногда показывает людям их настоящую цену. Хотела ошибиться.
Лукас опустил голову.
— Мам, я виноват.
— Да.
Он вздрогнул от простоты ответа.
— Я был трусом.
— Да.
— Я увидел, что она делает, и подумал, что если вмешаюсь, её отец заберёт меня из семьи. Я испугался потерять деньги, дом и уважение людей, которых почти не знаю.
Мэри смотрела на него долго.
— А меня ты потерял за одну секунду.
Лукас кивнул. На его щеке появилась первая слеза, но он не стал вытирать её.
— Я знаю.
Мэри не обняла его. И не сказала, что всё хорошо.
Она протянула ему лист.
— Подпиши отказ от поручительства. Остальные бумаги прочти дома. Один. Без Дженнифер и без её отца.
— Ты хочешь, чтобы я ушёл?
— Я хочу, чтобы ты впервые сам выбрал, куда идти.
Он подписал.
Чернила расплылись на бумаге от капли, упавшей с его пальца. Воронцов поставил рядом печать, а нотариус забрал документ.
Гарольд понял, что его последняя возможность исчезла.
— Ты пожалеешь, — бросил он мне.
— Возможно.
— Твой сын отвернулся от тебя.
— Сегодня он отвернулся от матери. Поэтому я не буду делать вид, будто один подписанный лист всё исправил.
Дженнифер сняла с пальца обручальное кольцо. Не бросила его, не устроила сцену. Просто положила на стол рядом с бокалом.
— Я не могу выйти за человека, которому нечего мне дать.
Лукас посмотрел на кольцо.
— Тогда ты выходила не за меня.
Она отвернулась.
Гарольд увёл её через боковой коридор. Никто не пошёл за ними. Музыканты молча складывали инструменты, а свадебный торт так и остался нетронутым, с двумя сахарными фигурками на вершине.
Лукас подошёл к Мэри.
— Можно я отвезу вас в клинику завтра?
— Нет.
Он кивнул, принимая ответ.
— Можно я позвоню вечером?
Мэри посмотрела на него.
— Позвони. Но не для того, чтобы попросить прощения. Расскажи, что ты сделал с договором.
— Я уничтожу его.
— Нет. Передашь банку отказ. И вернёшь ключи от дома управляющему.
— Хорошо.
Он подошёл к двери, но остановился.
— Мам, почему ты всё равно оставила мне часть денег?
Мэри взяла со стула парик и прикрепила к нему ласточку. Пальцы её всё ещё дрожали, но движения были точными.
— Потому что наказание не должно быть моей единственной последней мыслью о тебе.
Лукас заплакал.
Не громко. Без красивых слов.
Он просто склонил голову и вышел из зала без кольца, без дома и без обещания, что всё будет как прежде.
Я помог Мэри надеть парик. Она посмотрела на себя в тёмное стекло витрины, поправила край и спросила:
— Я всё ещё похожа на больную?
Я застегнул на её воротнике серебряную ласточку.
— Ты похожа на женщину, которая пережила правду о собственной семье.
Мэри коснулась заколки.
— Тогда поехали. Завтра мне в клинику.
Мы прошли мимо свадебного торта. На белом креме две сахарные фигурки смотрели друг на друга, будто всё ещё верили в обещания.
Мэри остановилась, сняла одну фигурку и положила в ладонь управляющего.
— Отнесите это детям из отделения, — сказала она. — Пусть хоть у кого-то сегодня будет настоящий праздник.
А я впервые за вечер услышал, как в пустом зале снова звякнул бокал — не в честь брака, а в честь женщины, которая не позволила чужой жадности назвать её слабой.
Пропустили начало?
