ЧАСТЬ 4

…— Где Майка? — спросил я.

Джун плакала, но старалась говорить ясно.

— Он у моей матери. Лайлу забрали у школьных ворот. Я позвонила туда, потому что водитель назвал вашу фамилию.

Сара Миллер выхватила у меня телефон.

— Джун, слушайте меня. Не выходите из дома. Заприте двери. Мы уже едем.

— Я не знаю, что делать.

— Делайте только то, что я скажу.

Мы выскочили из клиники в холодный вечер. У входа нас ждал служебный автомобиль. Томаса увезли отдельно, но перед тем как его посадили внутрь, он повернулся ко мне.

— Если сядете в машину, девочка исчезнет.

Я остановился.

— Ты сейчас угрожаешь ребёнку?

— Я предупреждаю вас о последствиях.

Сара встала между нами.

— Ещё одно слово — и это будет записано как прямая угроза похищения.

Томас замолчал.

В машине Сара сразу связалась с полицией Пеории. Потом позвонила в школу. Потом попросила меня открыть старый семейный доступ к системе наблюдения.

Я трясущимися пальцами ввёл пароль.

На записи у школьных ворот стоял чёрный фургон. Из него вышел мужчина в рабочей куртке. Он показал охраннику поддельное разрешение, взял Лайлу за руку и повёл к машине.

Джун была права.

Он назвал моё имя.

Через семь минут полиция нашла фургон на стоянке у железнодорожной станции. Лайлы внутри не оказалось.

Зато на сиденье лежала её розовая заколка в форме луны.

Я смотрел на экран и чувствовал, как во мне рушится последняя опора.

— Он оставил её там специально, — сказала Сара. — Это отвлекающий след.

— Тогда где она?

— Мы узнаем.

— Нет, — ответил я. — Узнаем сейчас.

Я попросил Томаса позвонить с задержанного телефона. Сара хотела запретить, но я настоял.

Его привезли в отделение через двадцать минут. В комнате для допросов пахло дешёвым кофе и мокрыми куртками. На стене тикали часы.

Томас сел напротив меня. Без пальто он выглядел старше, чем утром. На манжете его рубашки была маленькая чёрная точка от чернил.

— Где Лайла?

— Я не трогал девочку.

— Но ты организовал это.

— Я хотел, чтобы вы перестали копать.

— Где она?

Он посмотрел на Сару.

— Мне нужен иммунитет.

— Тебе нужен адвокат, — сказала она. — И очень скоро.

Томас усмехнулся.

— Вы не понимаете. У меня есть копии документов. Есть записи. Есть доказательства, что Ричард сам подписывал переводы.

Сара включила диктофон.

— Повторите.

— Не надо.

— Повторите, Томас.

Он замолчал.

Я достал телефон и включил запись разговора из кухни. Там был его голос: «Вы не понимаете, что делаете. Если начнёте проверять документы, рухнет не только служба персонала». Затем запись из офиса, где он требовал от меня передать полномочия.

Томас слушал самого себя.

Сначала он улыбался.

Потом улыбка исчезла.

Он услышал, как произносит: «Ваши детище и репутация исчезнут вместе с вами». Услышал собственную угрозу Джун. Услышал, как называет украденные деньги технической ошибкой.

В комнате стало тихо.

— Это вы сказали? — спросила Сара.

Томас смотрел на динамик.

— Да.

— Ещё раз.

Он закрыл глаза.

— Да, это сказал я.

Тогда я положил перед ним фотографию розовой заколки.

— Где девочка?

Он долго молчал.

— В доме у озера.

Я почувствовал, как кровь отхлынула от лица.

Мой дом.

— Где именно?

— В старой оранжерее. Я сказал человеку оставить её там. Он должен был ждать дальнейших указаний.

Мы приехали туда вместе с полицией. В оранжерее было темно и холодно. Стеклянная крыша покрылась дождевыми каплями, а среди пустых кадок стоял деревянный ящик.

Изнутри послышался плач.

— Лайла! — крикнула Джун.

Девочка ответила.

Полицейский сорвал замок. Лайла бросилась к матери, вцепившись в её платье. На щеке у неё была царапина, но она была жива.

Майка стоял рядом с бабушкой и держал в руках маленькую игрушечную пожарную машину.

Джун прижала дочь к себе.

Я отошёл к стеклянной стене и впервые за много лет позволил себе заплакать.

Томаса арестовали той же ночью. Позже выяснилось, что водитель признался сразу, когда полиция показала ему запись с камер. Он думал, что выполняет поручение отдела безопасности, а Томас заплатил ему из одного из тайных счетов.

Аудит продолжался три месяца.

Деньги нашли не все, но большую часть удалось вернуть. Работникам выплатили удержанное жалованье, компенсации и проценты. Я закрыл «Блэквелл для дома» и создал новую службу с независимым наблюдательным советом.

Мириам стала её руководителем.

Джун я предложил должность управляющей, но она сначала отказалась.

— Я не хочу, чтобы вы спасали меня из жалости, — сказала она.

— Я предлагаю вам работу, потому что вы единственная заметили, как люди исчезают за цифрами.

Она посмотрела на меня.

— Тогда я соглашусь только на честную зарплату.

— Именно поэтому я вас и приглашаю.

Через две недели Томас потребовал встречи. Его адвокат прислал письмо с просьбой «урегулировать спор без дальнейшего ущерба для всех сторон».

Я не ответил.

Через месяц Томас позвонил сам.

— Ричард, ты знаешь, что без меня не справишься.

Я стоял у окна нового офиса. На столе лежала папка Элинор, а рядом — маленький фарфоровый колокольчик.

— Я уже справился.

— Ты разрушил всё, что мы строили.

— Нет. Я перестал прикрывать то, что разрушал ты.

Он тяжело вздохнул.

— Элинор бы не хотела, чтобы мы стали врагами.

Я посмотрел на её фотографию.

— Она хотела, чтобы я перестал быть слепым.

После этого я заблокировал номер.

Прошло восемь месяцев.

Мы переехали из Лейк-Фореста в небольшой дом возле Evanston — в русском тексте: в Эванстоне, ближе к школе Лайлы и детскому саду Майки. По утрам я сам варил овсянку, хотя первое время умудрялся сжигать даже её.

Лайла больше не боялась школьных ворот. Майка рисовал пожарные машины на каждом листе бумаги, который находил.

Однажды в декабре мы сидели у окна и смотрели, как падает первый снег.

— Ты теперь тоже работаешь? — спросила Лайла.

— Да.

— А что ты делаешь?

Я подумал.

— Слежу, чтобы взрослые не прятали правду в таблицах.

Она нахмурилась.

— Это скучно?

— Иногда страшно.

— А потом становится хорошо?

Я посмотрел на Джун. Она раскладывала на кухне чашки и тихо напевала песню, которую, наверное, пела детям в Пеории.

— Потом становится честно, — ответил я.

Лайла протянула мне рисунок. На нём были четыре человека, дом, большое солнце и маленькая кладовая с открытой дверью.

— Это ты, — сказала она. — А это Джун. Я нарисовала, чтобы ты больше никого не оставлял одного.

Я прижал рисунок к груди.

В тот вечер я нашёл в ящике ту самую плетёную ленту, которую Джун забыла в старом доме. Она пришла за ней через несколько дней после спасения Лайлы, но я тогда положил её в карман и забыл вернуть.

Я протянул ленту Джун.

— Вы оставили её.

Она провела пальцами по вышитым буквам «Л» и «М».

— Нет, — сказала она. — Я просто больше не боялась её потерять.

На следующий день пришло последнее сообщение от Томаса.

«Я всё ещё могу объяснить, почему сделал это. Дай мне один разговор».

Я долго смотрел на экран.

Потом написал: «Я больше не обязан спасать тебя от последствий твоих решений».

И удалил сообщение, не дожидаясь ответа.

Вечером снег засыпал дорожку к дому. На крыльце висела плетёная лента с двумя буквами. Джун пришила её к деревянному крючку рядом с детскими шарфами.

Теперь она больше не была знаком голода.

Она стала знаком дома.