ЧАСТЬ 4
— Мы знаем, где находятся две другие…
Врач не успела договорить, как в коридоре хлопнула дверь.
Охранник вытащил рацию.
— Никого не впускать, — сказал он. — Палата закрыта.
Я прижала Люси к груди, хотя руки дрожали так сильно, что медсестра подставила ладонь под её голову. Амелия и Софи лежали в соседних инкубаторах. Две маленькие шапочки, два слабых писка, две жизни, которые теперь тоже стали частью чужой игры.
Натан смотрел на телефон.
— Это может быть просто угрозой, — сказал он.
— Ты сам слышал запись, — ответила я. — Ты знаешь, что это не просто угроза.
— Елена, я всё исправлю.
— Ты уже говорил это.
— Я могу позвонить Орловым.
— Нет.
— Они заберут Люси, если мы не договоримся.
— Они не заберут никого.
Я сказала это тихо, но Натан впервые не стал спорить.
Через семь минут в операционную вошли двое следователей и женщина с короткими седыми волосами. Она представилась Мариной Беляевой, адвокатом службы защиты детей. На её пальто блестела капля дождя, а в руке она держала папку с красной обложкой.
— Елена, вы можете говорить?
— Да.
— Тогда слушайте внимательно. Врач передала нам запись, медицинские документы и результаты анализа. У вас есть основания опасаться незаконного изъятия ребёнка. Пока расследование не закончится, все три девочки остаются с вами.
Натан резко поднял голову.
— А я?
Марина посмотрела на него без злости.
— Вам запрещено покидать больницу. Следователь хочет поговорить с вами отдельно.
— Я отец.
— Тогда вам особенно важно рассказать правду.
Он отступил к стене.
Эвелин уже сидела под охраной. Её деревянная фигурка лежала на металлическом столике. У женщины были раскрытые ладони, но теперь они казались не защитными, а беспомощными.
Когда следователь включил запись ещё раз, Натану пришлось слушать собственные слова.
— Елена поверит во что угодно, — говорил он из динамика.
Он вздрогнул.
— Я не так имел в виду.
— Но именно так вы сказали, — ответил следователь.
— Я был должен деньги.
— Поэтому согласились отдать ребёнка?
— Я думал, что это будет временно.
— Ребёнка нельзя отдать временно.
Натан закрыл лицо руками. Впервые он услышал себя со стороны. Не как человека, который боялся и запутался, а как человека, который заранее решил, что моя любовь сделает меня удобной.
Я отвернулась.
Мне не хотелось видеть его раскаяние. Оно пришло слишком поздно.
В ту ночь мы перевели девочек в защищённое отделение. Медсестра принесла мне чистую рубашку, а я заметила на кармане маленький вышитый жёлтый лист. Я держалась за него пальцами, пока подписывала заявление.
Эвелин пыталась дозвониться адвокату, но тот отказался её представлять, когда услышал о записи.
— Я не буду защищать человека, который угрожал новорождённым детям, — сказал он по телефону.
Через два дня следователи нашли посредника Орловых. Он признался, что семья действительно заплатила за подмену эмбриона, но утверждал, что не знала о незаконной схеме. Их собственный эмбрион погиб ещё до переноса, а Эвелин предложила «исправить ошибку» за огромные деньги.
Орловы хотели Люси не потому, что она была им дорога, а потому, что считали её компенсацией.
Когда это выяснилось, они отозвали требование на ребёнка.
— Мы не знали, что происходит, — сказала госпожа Орлова на встрече с нами. — Нам сказали, что это наш эмбрион.
Я посмотрела на неё.
— А если бы знали?
Она долго молчала.
— Я не знаю.
Это был единственный честный ответ за весь день.
Суд назначил временное расследование клиники, а затем лишил её лицензии. Эвелин получила срок за подделку документов, угрозы и незаконную передачу медицинских данных. Натан признал вину и подписал отказ от родительских прав до окончания лечения и следствия.
Он не пытался больше оправдываться.
Через три недели я вернулась домой с девочками.
В детской стояли три кроватки. На стене ещё виднелись следы зелёной краски, а возле окна лежала отвёртка Натана. Я подняла её, подержала несколько секунд и положила в ящик.
Его место в комнате было пустым.
Не драматично. Не красиво.
Просто пустым.
На полке осталась фотография, где он держал в руках три маленьких носочка и смеялся. Я не стала её рвать. Убрала в коробку вместе с его ключами.
Деревянную фигурку я оставила на подоконнике.
Не как оберег.
Как доказательство того, что я больше никогда не буду игнорировать тревогу в собственном сердце.
Прошло четыре месяца.
Я переехала с девочками в небольшой город у реки. По утрам открывала окно, варила кофе и училась различать их плач. Амелия требовала еды громче всех. Софи засыпала только под шум стиральной машины. Люси любила держаться за мой палец и хмуриться, когда я пыталась убрать руку.
Я устроилась на работу из дома, стала вести бухгалтерию для маленькой пекарни и впервые за много лет перестала считать дни до очередного обследования.
Однажды утром выпал первый снег.
Девочки лежали на ковре и смотрели на белые хлопья за окном. Люси коснулась ладонью стекла. Её полумесяц на шее был почти незаметен.
— Это твой знак? — прошептала я.
Она улыбнулась, хотя ещё не умела отвечать.
В тот же вечер пришло сообщение от Натана.
«Я прохожу лечение. Я всё понял. Позволь мне увидеть девочек. Хотя бы пять минут. Я не прошу вернуть меня».
Я долго смотрела на экран.
Раньше я бы ответила сразу. Утешила бы его. Объяснила бы, что он не плохой, просто испугался. Снова взяла бы на себя его вину, его страх и его последствия.
Но теперь рядом со мной спали три девочки.
Я написала: «Я желаю тебе выздоровления. Но встреч пока не будет. Мои дети должны расти там, где их не считают долгом».
Натан больше не писал.
Вечером я выключила свет в детской. На подоконнике стояла деревянная женщина с раскрытыми ладонями. На её потёртой шее оставался тёмный полумесяц, такой же, как у Люси.
Я взяла фигурку и поставила её в шкаф.
А потом вернулась к дочерям.
Люси спала между сёстрами, крепко сжимая мой палец.
Я больше никому её не отдам.
Пропустили начало?
