ЧАСТЬ 4
И этим человеком оказался не сотрудник клиники…
— Это была ваша сестра, — закончила заведующая. — Марина Харпер работала в архиве окружной больницы и имела доступ к старым медицинским формам.
Марк побледнел ещё сильнее.
Телефон в его кармане тут же зазвонил.
Он посмотрел на экран и не ответил.
Звонок повторился.
— Возьми трубку, — сказала Диана.
— Замолчи.
— Марк, нам нужно договориться.
— Я сказал, замолчи!
Доктор Стерлинг уже разговаривал с токсикологом, медсестры подключали Ника к монитору. На маленьком экране мигала зелёная линия, и каждый её скачок отзывался у меня в горле.
Оливия стояла рядом со мной, прижимая к груди своего медведя с жёлтой застёжкой.
Я наклонилась к ней.
— Ты всё сделала правильно.
— Я боялась, что бабушка накажет меня.
— Теперь она не сможет.
В дверях появились двое полицейских.
Диана первой бросилась к ним.
— Это семейное недоразумение. Моя невестка страдает от тревожного расстройства и пытается уничтожить нашу семью.
Один из полицейских спокойно ответил:
— Госпожа Харпер, отойдите от двери.
Марк шагнул вперёд.
— Я отец ребёнка. Я могу всё объяснить.
— Объясните, почему вы вошли в медицинскую систему под чужой учетной записью.
Он оглянулся на меня, будто я всё ещё могла его спасти.
Раньше я спасала.
Я звонила его начальнику, когда он пропускал работу.
Я оправдывала его перед Оливией, когда он забывал забрать её из школы.
Я говорила Диане, что Марк просто устал.
Но теперь его усталость лежала передо мной в виде флакона без этикетки, поддельной записи и ребёнка под капельницей.
— Елена, — прошептал он, — скажи им, что я не хотел плохого.
— Ты не хотел плохого, — ответила я. — Ты просто согласился на всё, что могло сломать меня.
Он опустил глаза.
Диана начала кричать, что врачи ошиблись, что анализы куплены, что Оливия слишком мала, чтобы быть свидетелем.
Тогда следователь включил запись с камеры.
На экране телефона появилась наша кухня. Было три часа ночи. Я спала наверху рядом с Ником. Марк стоял у холодильника, а Диана держала бутылочку.
— Ещё два дня, — говорила она. — Потом врач сам напишет, что Елена не справляется.
— А если станет хуже?
— Хуже ей. Не ребёнку.
Марк ответил:
— Если она потеряет опеку, мы сможем оформить всё через семейный совет.
Я узнала его голос сразу.
Слышать его со стороны было хуже, чем увидеть кровь.
Он говорил спокойно. Без крика. Без сомнений. Так, будто обсуждал ремонт в ванной.
Марк закрыл лицо руками.
— Я не помню, что говорил.
— Но это сказали вы, — ответил следователь.
— Я был напуган.
— А ваш сын был болен.
Диана перестала спорить, когда на её запястья надели наручники. Она только успела посмотреть на Оливию.
— Ты разрушила семью.
Дочь спряталась за моей спиной.
Я впервые ответила Диане без дрожи:
— Нет. Вы разрушили её сами.
Марк остался в кабинете до приезда адвоката. Тот вошёл через двадцать минут, выслушал показания и сразу отвёл его в коридор.
Через минуту адвокат вернулся один.
— Я не буду помогать вам давить на Елену, — сказал он Марку. — И не стану оспаривать очевидное. Вам нужен защитник, который занимается уголовными делами.
Марк уставился на него.
— Ты мой адвокат.
— Был.
Это слово прозвучало тише полицейских сирен, но ударило сильнее.
К утру Нику стало легче. Токсиколог сказал, что опасное вещество не успело повредить внутренние органы, но ещё несколько часов могли изменить всё.
Я сидела рядом с его кроваткой и держала Оливию за руку.
На жёлтой застёжке медведя осталась маленькая белая царапина. Я провела по ней пальцем и вспомнила, как пришивала этот кармашек ночью, чтобы дочь могла прятать туда записки о своих страхах.
Теперь в нём лежала не записка.
В нём лежала правда.
Через три дня суд временно запретил Диане приближаться к детям. Марка отпустили под строгий надзор, но ему запретили жить с нами и контактировать с Оливией без специалиста.
Он позвонил мне вечером.
— Я могу измениться.
— Тебе нужно было начать с того, чтобы не причинять вред.
— Елена, я люблю тебя.
Я посмотрела на спящего Ника.
— Любовь не просит ребёнка заплатить за чужой страх.
Я отключила телефон.
Через две недели мы переехали в маленькую квартиру в другом районе. Из окна кухни был виден школьный двор, а по утрам внизу открывалась пекарня. Я устроилась администратором в детскую клинику, где никто не смеялся над матерями, задающими слишком много вопросов.
Оливия снова начала рисовать.
Первой она нарисовала медведя с огромным жёлтым кармашком и двумя детьми рядом. Себя она изобразила выше Ника и написала под рисунком: «Я сказала правду».
— Можно повесить его на холодильник? — спросила она.
— Конечно.
Ник поправился. Он снова смеялся, когда я подбрасывала его над ковром. Я всё ещё просыпалась от каждого его вздоха, но теперь это был не только страх. Это была благодарность за каждый новый день.
Через четыре месяца пришло письмо от Марка.
Он писал, что начал лечение, что понял свои ошибки и хочет увидеть детей. В конце стояла фраза: «Я всё ещё тот человек, которого ты любила».
Я прочитала её дважды.
Потом достала из ящика старый лист бумаги, тот самый, который Оливия спрятала в медвежий кармашек. Я сохранила его, хотя лекарство давно закончилось.
На обратной стороне я написала короткий ответ:
«Я помню, кого любила. Но теперь я знаю, кого должна защищать».
Отправлять письмо я не стала.
Некоторые двери закрываются не хлопком, а тишиной.
В тот вечер выпал первый снег. Оливия сидела у окна и застёгивала на медведе жёлтый кармашек. Ник спал у меня на руках, уже без жара, тёплый и спокойный.
— Мама, — спросила дочь, — теперь мы в безопасности?
Я посмотрела на маленький листок, спрятанный внутри.
— Теперь мы вместе.
Она кивнула и прижала медведя к стеклу, за которым снег ложился на город белыми точками.
Я тоже улыбнулась.
Жёлтая застёжка тихо щёлкнула.
На этот раз я закрыла её сама.
Пропустили начало?
