ЧАСТЬ 4
«Если хочешь увидеть Кассандру живой, приезжай один…»
Кассандра прочитала сообщение через моё плечо.
Она не закричала.
Только медный напёрсток на её тонкой цепочке качнулся, когда она резко вдохнула.
— Он знает моё имя, — прошептала она.
— Он знает гораздо больше.
Рэй уже говорил по телефону с полицией, но я остановил его жестом.
— Сначала больница. Сейчас.
— Он приказал вам ехать одному, — сказал Рэй.
— Поэтому мы поедем не одни.
Гордон попытался воспользоваться суматохой и проскользнуть к кухне. Рэй схватил его за локоть.
— Вы останетесь здесь.
— Вы не имеете права!
— А вы не имеете права удалять записи с камер.
Гордон замолчал.
Кассандра смотрела на меня, будто пыталась понять, кем я стал за эти несколько минут. Мужчина в мокрой фланели исчез. На его месте появился человек, которого все вокруг слушали с первого слова.
— Вы правда можете защитить моего отца? — спросила она.
— Да.
— А меня?
Я выдержал её взгляд.
— Да. Но не потому, что вы теперь знаете мою фамилию.
— Откуда мне знать?
— Никак. Доверие не покупают за одну ночь.
Она кивнула.
— Тогда поехали.
Мы вышли через боковую дверь. На улице пахло нагретым асфальтом и дождём, который собирался начаться. Рэй открыл для нас тяжёлую машину, но Кассандра остановилась возле старой «Тойоты».
— Я поеду с вами.
— В моей машине безопаснее.
— В вашей машине всё слишком быстро превращается в приказ.
Я впервые за вечер улыбнулся.
— Тогда садитесь в «Тойоту».
Рэй выругался себе под нос, но сел следом в другую машину. Я занял место водителя, Кассандра — рядом. На приборной панели лежала выцветшая бумажная салфетка с нарисованным солнцем. Я не знал, кто оставил её, и почему этот детский рисунок вдруг показался мне важнее всех документов, которые ждали в офисе.
До больницы мы добрались за девять минут.
В приёмном отделении нас встретила женщина в белом халате. Она представилась доктором Мэйсон и сразу сказала, что отец Кассандры жив, но его палата пуста.
— Что значит «пуста»? — спросила Кассандра.
— Десять минут назад его пытались вывезти через служебный вход. Медсестра заметила, что сопровождающие не указаны в журнале.
Кассандра схватилась за стойку.
— Где он?
— Охрана перекрыла нижний гараж. Их машина застряла за шлагбаумом.
Мы побежали по коридору. Каблуки доктора стучали по плитке, а моя мокрая обувь скользила на поворотах. Внизу, у служебного въезда, двое мужчин держали каталку. На ней лежал бледный Уолтер Дойл, подключённый к переносному монитору.
— Отойдите от него! — крикнула Кассандра.
Один мужчина дёрнулся к двери.
Рэй и двое полицейских, прибывших следом, повалили его на бетон. Второй поднял руки.
— Мы выполняли распоряжение фонда.
— Название фонда? — спросил следователь.
Мужчина промолчал.
Уолтер открыл глаза.
— Кэсси…
Она опустилась рядом с каталкой и взяла его за руку.
— Я здесь, папа.
— Я знал, что ты придёшь.
— Конечно, приду.
Я стоял в нескольких шагах и видел, как между её пальцами блестит медный напёрсток. Он зацепился за край одеяла и тихо звякнул о металлическую раму.
Этот звук запомнился мне сильнее, чем сирены.
Через двадцать минут доктора вернули Уолтера в палату. Документы о переводе признали поддельными. Платёж за лечение прошёл через резервный счёт моей компании, а заявление против Эдриана Кроу приняли сразу по нескольким статьям.
Но Кроу всё ещё был на свободе.
Он позвонил, когда мы стояли возле окна больничного коридора.
— Ты проиграл, Тьяго, — сказал он.
— Где ты?
— Там, где ты никогда не догадаешься искать.
— Ты похитил пожилого пациента.
— Я забрал то, что считал своим. Ты годами строил империю на страхе и теперь удивляешься, что кто-то использовал страх против тебя.
— Ты украл деньги.
— Я научился у тебя. Люди делают всё, если думают, что иначе потеряют жизнь.
Я включил громкую связь.
Кассандра стояла рядом. Рэй незаметно показал, что разговор записывается.
— Ты отправил Ванессу проверить мою реакцию, — сказал я.
— Она должна была заставить тебя раскрыться. Ты всегда считал себя самым умным в комнате.
— А ты считал, что можешь трогать людей, которые мне дороги.
На линии повисла пауза.
— Тебе никто не дорог, Тьяго. Ты покупаешь людей, а потом называешь это заботой.
Кассандра опустила глаза.
Я услышал собственный голос в записи, которую Рэй включил вторым телефоном. Там, в ресторане, я говорил Ванессе: «Я хочу понять, кто видит во мне человека, а кто — банковский счёт».
Фраза прозвучала в больничном коридоре иначе.
Не как признание одиночества.
Как признание в высокомерии.
Я впервые услышал себя со стороны и понял, что тоже превращал людей в участников испытания, не спрашивая их согласия.
— Он прав в одном, — сказал я Кассандре после звонка. — Я много лет пытался купить безопасность и называл это любовью.
— А теперь?
— Теперь буду учиться не покупать.
Через три дня Кроу нашли на вокзале. Ванесса согласилась дать показания, когда узнала, что он собирался оставить всё преступление на ней. Гордон уволился до того, как следователи предъявили ему обвинения, но записи с камер уже были переданы в дело.
Я не присутствовал на каждом заседании.
Мне не хотелось видеть, как они падают.
Мне хотелось видеть, как Кассандра снова поднимается.
Она не вернулась в «Стол Марино». После проверки оказалось, что Гордон годами удерживал деньги из зарплат сотрудников и подделывал счета. Ресторан закрыли на месяц, а потом его выкупила новая хозяйка — женщина, которая раньше работала там поваром.
Кассандра отказалась от моей должности в компании.
— Я не хочу быть вашим спасённым человеком, — сказала она.
— Тогда кем хотите быть?
— Специалистом по ремонту промышленной швейной техники. Я когда-то училась этому.
Я помог ей найти мастерскую, но не предложил работу у себя.
Она сама подала заявление.
Через шесть недель мы встретились в маленьком помещении в Бруклине. На стенах висели мотки ниток, над столом горела новая лампа, а на полу стояла разобранная вышивальная машина.
— Вы опоздали на четыре минуты, — сказала Кассандра.
— Я был уверен, что владелец мастерской может себе это позволить.
— Владелец — да. Кандидат — нет.
— Тогда я виноват.
Она улыбнулась.
Не той улыбкой, которую дарят богатому мужчине.
Своей.
Уолтер поправлялся медленно. По воскресеньям мы приезжали к нему с супом, фруктами и газетой, которую он никогда не читал, потому что предпочитал расспрашивать меня о машинах.
— Ты всё ещё ездишь на той развалюхе? — спросил он однажды.
— Иногда.
— Хорошая машина. Не выпендривается.
Кассандра рассмеялась.
Я оставил «Тойоту» себе.
Не потому, что она была удобной. В ней гремела подвеска, не закрывалось окно и пахло старым кофе. Но именно в этой машине я впервые приехал к Кассандре не как владелец компании, а как человек, который боялся, что его невозможно полюбить.
Прошло четыре месяца.
В мастерской Кассандры появился новый заказчик — небольшая больница, которой требовалось восстановить старые вышивальные машины для реабилитационного центра. Она работала до позднего вечера, пачкала руки смазкой и каждый раз отказывалась, когда я пытался оплатить ей инструменты.
Поэтому я подарил ей не инструменты.
Я подарил ей старый чемодан её матери, который нашёл среди вещей из первой мастерской. Внутри лежали иглы, катушки и второй медный напёрсток, чуть меньше того, что Кассандра носила на шее.
Она долго смотрела на него.
— Откуда вы знали, что он мне нужен?
— Не знал.
— Тогда почему принесли?
— Потому что некоторые вещи не должны исчезать только потому, что кому-то стало трудно.
Она провела пальцем по потемневшей меди.
— Вы всё ещё проверяете людей?
— Нет.
— Совсем?
— Иногда проверяю себя.
В тот вечер пошёл первый снег. Мы закрыли мастерскую, выключили свет и вышли на улицу. Снежинки таяли на её каштановых волосах. Кассандра поправила цепочку на шее, и напёрсток блеснул под фонарём.
Телефон в моём кармане завибрировал.
Сообщение было от Ванессы.
«Я многое поняла. Эдриан заставил меня, но я всё равно хочу поговорить. Ты ведь знаешь, что между нами было что-то настоящее. Дай мне один шанс».
Кассандра не спрашивала, кто написал.
Я сам показал ей экран.
— Что ответите? — спросила она.
Я набрал всего одну фразу.
«Я больше не возвращаюсь туда, где меня любили только в чужом образе».
Потом удалил номер.
— Это не жестоко? — спросила Кассандра.
— Нет. Жестоко было бы снова дать ей надежду.
Мы пошли к машине. У старой «Тойоты» на крыше лежал тонкий слой снега. Я открыл дверь, а Кассандра вдруг остановилась.
— Тьяго.
— Да?
— В ту первую ночь я подумала, что вы просто несчастный мужчина в мокрой рубашке.
— А теперь?
Она коснулась медного напёрстка.
— Теперь думаю, что вы всё ещё иногда им являетесь. Просто больше не притворяетесь, будто вам не нужна помощь.
Я ничего не ответил.
Кассандра села в машину и положила ладонь на приборную панель рядом с детским рисунком солнца. Я завёл двигатель. В салоне пахло старым кофе, влажной шерстью и её кремом для рук.
Медный напёрсток тихо звякнул о цепочку.
На этот раз я не стал искать в этом знака.
Я просто взял её за руку.
Пропустили начало?
