ЧАСТЬ 4
Я ответила на звонок прямо в кабинете.
— Госпожа Кроуфорд, — сказал нотариус, — прошу вас не подписывать никаких новых бумаг до моего приезда.
Спенсер резко поднялся.
— Какие ещё бумаги? Я ничего не подписывал.
— Именно поэтому я и звоню, — продолжил нотариус. — Вчера вечером в мой офис пришёл человек с доверенностью от вашего имени. Он пытался забрать пакет документов и закрыть траст Хейзел.
У Спенсера дрогнула рука.
— Кто это был?
— Ваша мать.
Патриция попятилась к креслу. Медная пряжка на её сумочке ударилась о край стола.
— Я хотела только защитить семью, — прошептала она.
— От кого? — спросила я. — От пятилетней девочки?
— От тебя! Ты уничтожила бы всё, как только раскрыла своё имя.
— Я молчала шесть лет.
— Потому что тебе было выгодно играть в бедную жену!
Томас ударил тростью по полу.
— Довольно.
Патриция повернулась к нему, и на её лице проступила такая усталость, что на секунду я увидела не богатую хозяйку дома, а женщину, которая слишком долго жила внутри собственной лжи.
— Ты не понимаешь, Томас. После твоего исчезновения компания разваливалась. Кредиторы давили. Спенсер был слабым. Я думала, что если заберу долю Гвен, мы удержимся.
— И удержались? — спросил он.
— До тех пор, пока она не решила стать героиней.
Я посмотрела на Эдмунда.
— Где деньги Хейзел?
— В защищённом детском трасте. Они не принадлежат ни вам, ни Спенсеру. Банк выполнил ваше старое распоряжение о компенсации при подтверждённом насилии над ребёнком.
Я нахмурилась.
— Моё старое распоряжение?
Томас кивнул.
— Я попросил тебя подписать его ещё до свадьбы. Ты тогда сказала, что никогда не позволишь никому использовать Хейзел как разменную монету.
Я вспомнила тот день. Дождь стучал по стеклу старого офиса, а Томас раскладывал передо мной бумаги. Я думала, что подписываю страховку на случай беды, которая никогда не случится.
Она случилась в гостиной.
И стоила Спенсеру всего, ради чего он шесть лет держал меня рядом.
— Резерв компании был не твоим, — сказала я ему. — Ты лишь управлял им.
— Ты отнимешь у меня всё?
— Нет. Ты сам отдал всё, когда решил, что моя дочь ничего не значит.
Кассандра вдруг засмеялась. Смех вышел тонким и нервным.
— Он не виноват один! — крикнула она. — Я делала то, что он просил. Он хотел, чтобы Гвен уехала без ребёнка. Он говорил, что Хейзел станет проблемой, если останется наследницей.
Спенсер шагнул к ней.
— Замолчи.
— Ты обещал мне дом у океана.
— Я сказал, что разберусь.
— Ты говорил, что она никто!
— Я сказал, замолчи!
Хейзел прижалась ко мне. Я почувствовала, как её ногти впились в мою ладонь.
— Мамочка, мы уйдём отсюда?
Я наклонилась к ней.
— Да. Но сначала ты сама выберешь, куда.
Это было важно. После шести лет, когда за нас решали всё, я хотела, чтобы первый шаг сделала она.
— В клинику? — спросила Хейзел.
— К доктору Мэйсону. Он поставит тебе новые зубы, а потом мы поедем туда, где тебе не придётся бояться чужих шагов.
Спенсер услышал и посмотрел на дочь.
— Хейзел, я не хотел, чтобы так получилось.
Она спрятала лицо у меня на плече.
— Ты видел, как она меня ударила.
Спенсер открыл рот, но ответил не сразу.
— Я думал, что ты преувеличиваешь.
— Ты видел кровь.
Его лицо изменилось. Не от раскаяния — от понимания, что никакая подпись уже не вернёт ему контроль.
Томас достал из кармана небольшой ключ и протянул его мне.
— Это от дома на холмах. Там сохранился кабинет твоей матери. Я оставил его нетронутым.
Я не взяла ключ.
— Мне не нужен музей прошлого.
— Это не музей. В кабинете лежат чертежи клиники, которую твоя мать хотела построить для детей без страховки. Ты собиралась продолжить проект, но вышла замуж и исчезла.
Я посмотрела на Хейзел.
Два сломанных зуба лежали в стеклянной чашке доктора, а рядом с ними теперь было будущее, о котором я когда-то боялась думать.
— Тогда я возьму не дом, — сказала я. — Я возьму проект.
Эдмунд улыбнулся.
— Я так и предполагал.
Спенсер резко сел.
— Ты оставишь мне компанию без денег?
— Я оставлю тебе то, что ты построил сам.
— Долги?
— И имя. Если сумеешь его не испортить окончательно.
Патриция закрыла лицо ладонями.
Кассандра стояла у стола, глядя на список переводов. Она потеряла не платье и не обещанный дом. Она потеряла человека, который считал её союзницей.
— Спенсер, скажи им, что я была нужна тебе, — прошептала она.
Он даже не посмотрел на неё.
— Эдмунд, передайте банку, что я согласен на реструктуризацию долгов, — сказал он.
— Согласны? — переспросил Эдмунд. — После сегодняшнего дня банк будет разговаривать только с госпожой Кроуфорд.
Спенсер поднял глаза.
— Гвен, не делай этого.
Я не ответила сразу.
Я думала о шести годах, в течение которых каждый мой шаг измеряли деньгами Спенсера, а каждый страх дочери называли капризом. Я думала о рассыпанных бусинах у лестницы. О том, как легко оказалось разорвать символ жизни, которую я больше не хотела продолжать.
— Я не буду добиваться твоего падения, — сказала я. — Но ты сам будешь выплачивать Хейзел всё, что украл у неё: безопасность, лечение и право расти без страха.
— А если я откажусь?
— Тогда бумаги сделают это за тебя.
Нотариус приехал через час. Он зачитал распоряжения, а Спенсер подписал их дрожащей рукой. Кассандра поставила подпись под соглашением о возврате денег, полученных от компании. Патриция передала ключи от дома и доверенность на счета фонда.
Никто не арестовывал их.
Им пришлось просто жить среди последствий собственных подписей.
Через неделю в кабинете доктора Мэйсона Хейзел получила временные коронки. Она долго рассматривала себя в маленьком зеркале, потом улыбнулась осторожно, будто училась этому заново.
— Красиво? — спросила она.
— Очень.
— А клиника будет настоящей?
— Да.
— И туда пустят детей, у которых нет денег?
— Именно для них она и будет.
Она достала из кармана одну деревянную бусину от моего старого браслета. Я думала, что все они рассыпались, но Хейзел нашла эту у лестницы и хранила в кулаке.
— Я хочу, чтобы её положили туда, где лечат зубы, — сказала она. — Чтобы никто больше не плакал из-за улыбки.
Я сжала бусину в ладони.
А потом мы вместе отнесли её в первый кабинет будущей клиники, где на столе уже лежали чертежи моей матери и список детей, которым отказывали в лечении.
Хейзел положила бусину поверх первого листа.
— Мамочка, а доктор будет знать, что это наша клиника?
Я посмотрела на маленькую белую улыбку дочери.
— Он будет знать, кому она принадлежит.
И Хейзел, осторожно касаясь языком новых зубов, сказала: «Тогда пусть первой вывеской будет не фамилия, а слово “улыбка”»
Пропустили начало?
