ЧАСТЬ 4

— Он уже набирал номер Марка, но тот не отвечал.

На экране телефона появлялось одно и то же сообщение: «Абонент временно недоступен».

Герге ударил кулаком по стене. Белая штукатурка осыпалась ему на пальцы.

— Он был здесь, — сказал он. — Пока мы сидели в приёмном отделении.

Я посмотрела на дверь палаты Жофи.

— Что значит, вещество добавили отдельно?

Врач держала лист обеими руками.

— В пироге нашли следы снотворного. Небольшая доза, но для ребёнка опасная. Яд был в семенах, а препарат, вероятно, должен был сделать девочку вялой и затруднить определение причины.

— Кто имел доступ к пирогу? — спросила я.

Врач перевела взгляд на Герге.

— Ваша мать готовила его одна?

Герге не ответил.

Я почувствовала, как внутри что-то обрывается.

— Герге?

Он посмотрел на меня.

— Марк приезжал утром.

— Ты его видел?

— Да.

— Почему ты не сказал?

— Он приехал, когда я был во дворе. Мы поссорились. Он требовал документы на дом.

— И ты пустил его на кухню?

— Я вышел всего на пять минут.

— Пять минут, за которые он мог добавить лекарство.

Герге провёл ладонью по лицу.

— Я думал, что он просто угрожает.

В эту минуту я поняла: беда вошла в нашу семью не через незнакомого человека. Ей открывали двери те, кто считал, что сумеет всё контролировать.

Из палаты донёсся резкий сигнал.

Я бросилась туда, но медсестра перегородила проход.

— Ждите за стеклом!

Жофи лежала неподвижно, крошечная рука была прикреплена к трубке. Её серебряная заколка лежала на тумбочке рядом с салфеткой.

Я приложила ладонь к стеклу.

— Держись, родная. Я здесь.

Через несколько минут приборы снова выровняли ритм. Врач вышла и кивнула.

— Она реагирует на лечение. Но ближайшие часы решающие.

Илона сидела в коридоре на металлическом стуле. Её мучной фартук был испачкан красным вареньем и землёй от разбитой банки. Она смотрела на ладони.

— Я всё расскажу, — сказала она.

Герге встал напротив.

— Всё. Без единой пропущенной детали.

— Марк пришёл в понедельник. Он сказал, что вы с Эстер разорены. Принёс бумаги и попросил меня получить её подпись. Потом дал маленький пакетик и сказал, что там успокоительные травы. Я должна была растереть их и добавить в начинку.

— А семена? — спросила я.

— Банку он принёс на следующий день. Сказал, что это мак, только редкий. Я поверила, потому что на крышке была наклейка.

— Где наклейка?

Илона достала из кармана фартука маленький кусочек бумаги.

На нём было написано: «Мак. Для пирога».

Но почерк не принадлежал Илоне.

Герге сжал бумажку и вдруг увидел на обороте едва заметный штамп старого склада. Такой же штамп стоял на документах отца.

— Марк не просто хотел дом, — сказал он. — Он использовал старые бумаги отца, чтобы создать видимость долга.

— Почему? — спросила я.

Илона закрыла глаза.

— Ваш отец оставил дом не Марку. Он оформил его на Герге. Марк узнал об этом только после похорон. Он потратил всё, что имел, и решил, что дом должен достаться ему любой ценой.

Герге стоял неподвижно.

— Ты знала?

— Твой отец просил меня молчать до твоего тридцатилетия. Я хранила оригинал завещания.

Она достала из подкладки сумки тонкий пластиковый футляр. Внутри лежал нотариальный документ с печатью и подписью отца Герге.

Я посмотрела на мужа.

Он взял бумагу, но не открыл.

— Почему ты не сказала мне раньше?

— Потому что боялась Марка. И потому что он сказал, что если я откажусь, пострадаете вы.

— А пострадала Жофи, — тихо ответил он.

Илона кивнула. Слёзы падали ей на фартук.

В этот момент у неё зазвонил телефон. Номер был неизвестен.

Она включила громкую связь.

— Мама, если ты заговорила, я заберу оригинал сам, — сказал Марк. — И если девочка умрёт, ты пойдёшь первой.

Илона подняла взгляд на Герге.

— Он сейчас в старом доме, — сказала она. — Там есть второй вход из сарая.

Герге достал ключи.

— Я еду туда.

— Нет, — сказала я. — Мы едем вместе, но не за ним. За тем, что он оставил.

Старый дом стоял на окраине, за заросшим садом. В одиннадцать вечера там горел только свет в окне сарая. Внутри пахло керосином, сырой древесиной и гнилыми яблоками.

Мы вошли через боковую дверь. На столе лежала раскрытая папка, а рядом — металлическая кружка с остатками тёмной жидкости.

Герге потянулся к ней.

— Не трогай, — остановила я.

На дне кружки был осадок. Такой же запах я почувствовала от пирога, когда фельдшер вынес Жофи из дома.

За стеллажом послышался скрип.

Марк вышел из тени. В руке он держал оригинал завещания.

— Вы всё-таки пришли.

Герге шагнул вперёд.

— Отдай документ.

— Ты всегда был любимчиком отца. Дом, деньги, уважение. Даже теперь ты пришёл с женой, чтобы спрятаться за её смелостью.

Я посмотрела на его пальцы. Они дрожали, хотя голос оставался ровным.

— Ты оставил слишком много следов, Марк.

— У тебя ничего нет.

— Есть свидетель. Есть банка. Есть поддельная подпись. Есть сообщение, где ты написал, что ребёнок должен выглядеть жертвой несчастного случая.

Он усмехнулся.

— Сообщение можно удалить.

Илона вышла из-за моей спины.

— Но не то, которое я переслала себе.

Марк резко повернулся к ней.

— Ты не посмеешь.

— Я уже посмела.

В её руке был телефон. На экране отображалась отправленная переписка. Она переслала всё Агнеш, Герге и врачу, пока мы ехали.

Марк бросился к ней, но Герге перехватил его за плечо. Оригинал завещания упал на пол.

Я подняла документ.

Марк вырвался и ударил кулаком по столу.

— Вы не понимаете! Я должен был получить этот дом! Отец обещал мне!

— Он не обещал, — сказала Илона. — Он оставил тебе деньги на лечение. Ты их проиграл.

Марк замер.

Герге посмотрел на него.

— Ты продал всё, что отец пытался для тебя сохранить.

— Он любил тебя больше.

— Нет, — ответил Герге. — Он просто знал, что я не превращу его страх в оружие против собственного ребёнка.

Снаружи послышались шаги. Агнеш привела нотариуса и двух сотрудников службы безопасности больницы, которым передала копии материалов. Никто не кричал. Никто не торопился. Марк понял, что его план рассыпался не из-за одной ошибки, а потому что каждый человек, которого он запугал, наконец заговорил.

Но самым тяжёлым разговором стал разговор с Илоной.

Он состоялся утром, возле палаты Жофи.

Дочь ещё спала. Аппарат мерно отсчитывал удары её сердца.

Илона встала передо мной.

— Я не прошу прощения, — сказала она. — Я не имею права просить. Я хочу сказать, что буду делать дальше.

Я молчала.

— Я подпишу все показания. Отдам домовые бумаги. Продам свою квартиру, если лечение Жофи потребует денег. И пойду к врачу. Я давно путаю лекарства и банки. Я скрывала это, потому что боялась, что вы сочтёте меня беспомощной.

— Ты была не беспомощной, Илона. Ты сделала выбор.

Она кивнула.

— Знаю.

— И жить с этим тебе придётся самой.

— Знаю.

Герге стоял рядом, бледный и измученный. Он снял с пальца обручальное кольцо, покрутил его и снова надел.

— Я тоже виноват, — сказал он. — Я видел, как Марк давит на мать. Видел, что она прячет бумаги. Но мне было проще считать это семейной ссорой, чем признать, что мой брат опасен.

— Ты должен был сказать мне.

— Да.

— И больше не решать за меня, что я выдержу.

— Да.

Он не обещал, что всё исправится. Не просил забыть. Просто сел рядом с дверью палаты и начал составлять список лекарств, документов и звонков, которые нужно было сделать.

Это было первое честное действие за всю ночь.

К вечеру Жофи открыла глаза.

Она долго смотрела на меня, потом прошептала:

— Мама, пирог испортили?

Я улыбнулась сквозь слёзы.

— Да, родная. Но ты у нас сильнее любого пирога.

— А бабушка придёт?

Я посмотрела на Илону, стоявшую в конце коридора.

— Не сегодня. Ей нужно кое-что исправить.

Жофи закрыла глаза, устав от нескольких слов.

На следующий день Марк подписал отказ от любых претензий на дом. Не потому, что раскаялся, а потому что против него были документы, переписка и свидетельские показания. Илона сама передала банку и поддельные бумаги нотариусу. Агнеш дала письменные показания, а Герге продал машину, чтобы оплатить первые счета за лечение.

Дом остался за нами, но я больше не воспринимала его как награду. В кладовой мы вынесли все банки без надписей. Я подписала каждую крупу, каждую траву и каждую бутылку. На пустой полке оставила только маленькую серебряную заколку Жофи, пока она лежала в больнице.

Через несколько дней дочь смогла сесть. Она попросила принести ей настоящий маковый пирог — тот, который испеку я сама.

Я принесла его в палату в прозрачном контейнере, а рядом положила список всех ингредиентов.

Жофи прочитала его по слогам.

— Мак, мука, сахар… Никаких страшных семян.

— Никаких.

Она взяла кусочек и вдруг нахмурилась.

— Мам, а почему у бабушки руки трясутся?

Я посмотрела в коридор. Илона стояла возле автомата с водой и держала в руках направление к врачу.

— Потому что иногда взрослым тоже нужно, чтобы их кто-то спасал от собственных ошибок.

Жофи подумала и отломила половину пирога.

— Тогда пусть бабушке достанется мой кусочек. Но только если она сначала покажет врачу все банки.

Илона услышала и заплакала. Не громко. Просто прижала ладонь к груди.