ЧАСТЬ 4
…Я перечитала сообщение дважды.
— Что значит «не только его»? — спросила я.
Скотт рванулся к телефону, но Натан перехватил его за запястье.
— Не трогай её.
Скотт посмотрел на брата с ненавистью.
— Ты ничего не понимаешь.
— Тогда объясни.
Сирена приближалась. Красные отблески пробегали по мокрым камням и лицу Скотта. В её свете он вдруг показался мне старше, чем был на самом деле. Не моим мужем. Чужим человеком, который слишком долго носил знакомое лицо.
Телефон снова зазвонил.
Я ответила.
— Алина?
Несколько секунд в трубке слышалось только тяжёлое дыхание.
— Елена, вы живы?
— Да.
На другом конце раздался короткий всхлип.
— Тогда слушайте внимательно. У меня есть документы по всем переводам. Но дело не только в деньгах. Скотт использовал вашу фирму, чтобы перевозить грузы, которых не должно было существовать.
Марк резко поднял голову.
— О чём вы?
— О медицинском оборудовании, списанном как уничтоженное. О лекарствах, которые исчезали со складов. О поддельных накладных. Я подписывала часть бумаг, но не знала, что происходит.
Скотт бросился к телефону.
— Замолчи, Алина!
Я отступила.
— Ты знал?
— Это не то, что ты думаешь.
— Я уже слишком долго слышу эту фразу.
Алина продолжила:
— Он собирался закрыть фирму утром. Все долги должны были перейти на вас, Елена. Он оформил документы так, будто именно вы руководили нелегальными перевозками.
У меня похолодели пальцы.
Вот почему ему нужны были мы оба в машине.
Не только потому, что Натан знал правду.
Скотту нужно было, чтобы после нашей смерти все бумаги выглядели как следствие моего преступления, а он остался единственным наследником и свидетелем.
— Почему ты не сказал мне? — спросила я.
Скотт смотрел на меня, словно надеялся вернуть прежнюю женщину одним взглядом.
— Я собирался всё исправить.
— Когда? После моей смерти?
— Я не хотел, чтобы ты умерла.
Натан горько усмехнулся.
— Ты запер её в машине и перерезал тормоза.
— Я хотел, чтобы вы исчезли! — закричал Скотт. — Просто исчезли! Вы оба разрушали мою жизнь!
— Нет, — сказала я. — Её разрушила твоя жадность.
Марк шагнул к нему.
— Отдай телефон.
— Отойди.
— Я записал твои слова на камеру спасательной машины.
Он показал маленький прибор на груди. Это не было заранее приготовленной ловушкой. Марк просто включил его, когда увидел, как Скотт бросился к телефону.
Скотт понял, что сам только что сказал вслух.
Он оглянулся на море, будто надеялся найти там прежнюю уверенность.
Но море уже отдало нас обратно.
Спасатели вывели нас к дороге. Медики обработали мне порез на боку и укутали в жёсткое серебристое одеяло. Натан отказался садиться на носилки.
— Я могу идти.
— Мы видим, — сухо ответил фельдшер.
Я посмотрела на его ноги. Он стоял неровно, сжимая зубы. Теперь, когда тайна вышла наружу, я заметила, как сильно дрожат его колени.
— Тебе больно, — сказала я.
— Да.
— Почему ты не сказал?
— Потому что если бы я сел, ты бы решила, что всё снова по-старому.
Я взяла его за плечо.
— Для меня ничего не по-старому.
В больнице нас разместили в разных палатах. Утром пришла Алина. Она была худой женщиной с короткими волосами и красными следами от ремня на пальцах.
— Я должна была рассказать раньше, — сказала она.
— Почему не рассказали?
— Потому что Скотт обещал оплатить лечение моего сына. Потом забрал документы и начал шантажировать меня.
Я ожидала услышать оправдание и не хотела его принимать. Но увидела, как она положила на стол толстую папку, перевязанную не лентой, а обычным зелёным кабелем от зарядного устройства.
— Здесь все накладные. И ещё один документ.
Я открыла папку.
Внутри лежало заявление моей матери, написанное за неделю до смерти.
Она знала, что Скотт подмешивает ей лишнее лекарство. Знала, что он крадёт деньги. Но больше всего она боялась не за себя.
Она боялась за Натана.
В заявлении было сказано, что после аварии Скотт приходил к нему в реабилитационный центр и убеждал не пытаться ходить. Он говорил, что семья не сможет оплачивать лечение, что Елена сломается, если ей придётся заботиться ещё и о работающем взрослом брате.
Мама просила нотариуса сохранить документ до тех пор, пока Натан не будет в безопасности.
— Почему она не сказала мне? — спросила я.
Алина ответила тихо:
— Она собиралась. Но Скотт узнал о заявлении раньше.
Я закрыла папку и долго смотрела на собственные руки.
Я столько лет думала, что спасаю Натана от жалости окружающих. А он, оказывается, спасал меня от человека, который превратил мою заботу в клетку.
Скотт не попал в тюрьму сразу. Марк и Алина передали документы, а следствие началось с финансовых нарушений и подделки бумаг. Но настоящим ударом для него стало другое: страховая компания заморозила счета, а совет учредителей отстранил его от управления фирмой.
Он потерял не только деньги.
Он потерял возможность распоряжаться чужими жизнями.
Через три дня Натан впервые пришёл ко мне в палату без коляски. Он двигался медленно, держась за поручень, и остановился у моей кровати.
— Ты злишься? — спросил он.
— На тебя — да.
Он кивнул.
— Заслужил.
— На Скотта — тоже.
— Это очевидно.
— И на себя.
Натан сел на стул.
— Вот это зря.
— Я не видела.
— Ты видела то, что он разрешал тебе видеть.
— А ты видел всё и молчал.
Он опустил глаза.
— Я боялся, что если скажу, ты бросишься на него одна. Ты всегда бросалась спасать всех.
— А ты решил стать приманкой.
— Да.
— Больше так не делай.
— Постараюсь.
Я протянула ему руку. Он взял её обеими ладонями. Они были холодными и дрожали.
Мы не обещали друг другу, что всё забудем.
Так не бывает.
Через неделю я пришла в офис фирмы вместе с Алиной и Марком. На стене всё ещё висела фотография Скотта с благотворительного вечера. Он улыбался рядом со мной, положив ладонь мне на плечо.
Я сняла фотографию.
— Вы хотите оставить фирму? — спросила Алина.
Я посмотрела на папки с незаконными перевозками, на список больниц, которым не доставили оплаченные лекарства, на счета семей, потерявших деньги.
— Да.
Марк нахмурился.
— После всего этого?
— Именно после этого.
Я не собиралась превращать фирму в памятник Скотту. Мы закрыли незаконные маршруты, вернули деньги тем, кого он обманул, и передали оборудование в реабилитационные центры. Это не отменяло случившегося. Но хотя бы не позволяло его преступлениям продолжаться под другим названием.
Натан начал лечение заново. Теперь уже не скрываясь. Ему было тяжело, иногда он падал, иногда бил кулаком по матрасу от боли и бессилия.
Я не жалела его.
Я просто была рядом.
В конце первого месяца он пришёл в офис и принёс ту самую серую вязаную манжету. Она высохла после моря, но растянулась и потеряла форму.
— Я думал выбросить, — сказал он.
— Почему не выбросил?
— Потому что это единственная вещь, которую ты сделала для меня не из страха.
Я не нашла ответа.
Тогда он положил манжету на край стола и отошёл к дверному проёму. Между нами было шесть шагов.
— Смотри, — сказал он.
— Я смотрю.
Он сделал первый шаг.
Потом второй.
На третьем его колено дрогнуло, и я рванулась к нему, но он поднял ладонь.
— Не держи.
Я остановилась.
Он дошёл до стола сам, тяжело дыша, и положил пальцы на вязаную манжету.
В этот момент зазвонил телефон.
На экране высветился номер Скотта.
Я ответила не сразу.
— Елена, — сказал он. — Я хочу увидеть Натана.
— Зачем?
— Чтобы попросить прощения.
Натан посмотрел на меня и покачал головой.
Я не стала передавать ему телефон.
— Он не хочет тебя видеть.
— Ты не можешь решать за него.
— А ты больше не можешь решать ни за кого.
Я отключила вызов и положила телефон рядом с папкой матери.
Натан медленно поднял вязаную манжету, надел её на запястье и снова посмотрел на свои ноги.
— Завтра попробую пройти до конца коридора, — сказал он.
— А я буду идти рядом.
— Рядом, Елена. Не впереди.
Он сделал шаг.
За стеклом кабинета лежала папка с его именем, а на первой странице стояла новая подпись — уже не Скотта, а Натана.
Он поставил её сам, не садясь.
И в коридоре впервые за пятнадцать лет прозвучал не скрип коляски, а ровный удар его подошвы о пол.
Пропустили начало?
