ЧАСТЬ 4
Я не успела спросить, кто именно, потому что в коридоре зазвонил второй телефон.
Эвелин подняла трубку.
— Дом Морэтти.
Она выслушала собеседника, затем медленно посмотрела на Виктора.
— Говорит ваш отец.
Виктор забрал телефон.
— Что тебе нужно?
Я впервые услышала в его голосе не холод, а страх.
Несколько секунд он молчал.
Потом ответил:
— Ты не посмеешь трогать Ханну.
Собеседник что-то сказал.
Виктор сжал челюсть.
— Если она исчезнет, я передам всё полиции.
Дэниел отступил от двери.
— О чём он говорит?
Виктор отключился и повернулся к нам.
— Мой отец приказал людям Дэниела следить за Ханной ещё до рождения Лили.
— Зачем? — спросила я.
— Он хотел использовать ребёнка как рычаг против меня. Если бы я занял место главы семьи, Лили стала бы наследницей. А значит, удобной мишенью.
Я прижала дочь к себе.
— Ты знал об угрозе?
— Я знал только часть. Думал, что смогу защитить вас издалека.
— Издалека ты позволил мне работать до обморока и считать, что я одна.
— Я знаю.
Дэниел нервно расхохотался.
— Все такие благородные. А я один здесь пытаюсь получить то, что мне обещали.
— Тебе никто ничего не обещал, — сказала я.
Он повернулся ко мне.
— Ты подпишешь бумаги, Ханна. Иначе я расскажу суду, что ты таскала больного ребёнка по снегу ради смены. Тебя объявят безответственной матерью.
Я почувствовала, как внутри что-то окончательно сломалось.
Раньше от его угроз я бы расплакалась.
Теперь я увидела только испуганного человека, который пытался удержать власть голосом.
Виктор вызвал адвоката. Тот приехал через двадцать минут, снял перчатки и сразу сказал:
— Я не буду защищать дело против матери ребёнка, если документы основаны на подкупе и шантаже.
Дэниел повернулся к нему.
— Вы работаете на меня.
— Работал, пока не услышал запись.
— Я уволю вас.
— Увольняйте. Но сначала я передам суду копию разговора.
На экране телефона снова зазвучал голос Дэниела.
— Если она не подпишет отказ, я сообщу ей, что ребёнок умер.
Я стояла возле камина и слышала собственную жизнь со стороны. В тот день, когда Лили было три недели, Дэниел действительно позвонил мне и сказал, что больше не хочет иметь отношения ни со мной, ни с ребёнком.
Я думала, он просто жесток.
Теперь поняла: он заранее готовил почву, чтобы однажды забрать дочь.
Дэниел слушал запись, не двигаясь.
Его собственный голос звучал громче, чем его оправдания.
— Я был зол, — прошептал он.
— Ты был расчётлив, — ответила я.
— Ханна, я могу всё исправить.
— Нет.
Это короткое слово оказалось тяжелее любого крика.
Через два часа адвокат подал в суд анализ ДНК, запись разговора, фотографии слежки и документы о переводах Дэниелу. Временное распоряжение отменили в тот же вечер.
Отец Виктора попытался вмешаться через своих людей, но Виктор передал следователям архив семьи. Началось расследование, и впервые за много лет он не стал никого защищать только потому, что носил ту же фамилию.
Дэниела задержали через три дня за вымогательство и подделку документов.
Я не присутствовала при этом.
Мне было достаточно знать, что он больше не может подойти к моей двери.
Но тишина пришла не сразу.
В особняке осталась пустая гостевая комната, где Лили провела первую ночь под присмотром врача. На белой простыне лежала её больничная бирка, которую я случайно оставила на тумбочке.
Я приехала забрать её через неделю.
Виктор стоял у окна.
— Ты можешь оставить комнату для Лили, — сказал он.
— Я не хочу, чтобы она росла в доме, где каждый подарок похож на долг.
— Тогда я найду другой способ быть её отцом.
— Не обещай того, чего не выдержишь.
— Я уже потерял год. Второй не потеряю.
Я не ответила.
Мне нужно было научиться отличать помощь от контроля, а любовь — от страха.
Мы переехали в небольшой городок у реки через два месяца.
Виктор не поехал за нами сразу.
Он приезжал только тогда, когда я разрешала, приносил Лили книги и сидел на ковре, терпеливо складывая деревянные кубики. Он больше не называл себя спасителем и не пытался купить наше доверие.
Когда Лили впервые сказала «папа», Виктор отвернулся к окну.
Я увидела, как он вытер глаза ладонью.
— Ты слышал? — спросила я.
— Да.
— Не испорти этот момент.
— Не испорчу.
Прошло восемь месяцев.
Я устроилась помощницей в маленькую клинику. Теперь у меня был постоянный график, тёплая квартира и холодильник, в котором всегда стояли молоко, яблоки и детское лекарство.
По утрам Лили рисовала на кухне. На одном рисунке она изобразила дом, солнце и трёх людей, взявшихся за руки. У одного человека были слишком длинные ноги, у другого — огромные волосы, а третий был похож на круг с усами.
— Это кто? — спросила я.
— Папа, — сказала Лили.
— Их здесь двое.
Она ткнула пальцем в круг.
— Этот тоже папа.
Я засмеялась, а потом неожиданно заплакала.
Виктор узнал о рисунке и попросил повесить его у себя в кабинете. Я согласилась, но только после того, как он пообещал не помещать его в золотую рамку.
Первый снег выпал в ноябре.
Я стояла у окна с чашкой чая и смотрела, как Лили в красной шапке пытается поймать снежинки ртом. На ручке её новой коляски висел тот самый деревянный месяц.
Краска на нём облупилась, один край треснул, но я не выбросила его.
Он напоминал мне не о Викторе и не о больнице.
Он напоминал о той женщине, которая однажды решила, что страх не имеет права выбирать за неё.
В декабре Дэниел прислал письмо через адвоката.
Он писал, что признал ошибки, что хочет увидеть дочь, что больше не опасен.
В конце стояла фраза: «Ты всегда знала, что я люблю её».
Я прочитала письмо дважды.
Потом положила его в ящик с документами и не ответила.
Через неделю пришло второе.
Я передала оба адвокату, а Виктору сказала:
— Я больше не буду спасать Дэниела от последствий его решений.
— Тебе и не нужно, — ответил Виктор.
— И тебя я тоже не буду спасать.
Он кивнул.
— Поэтому я и доверяю тебе больше всех.
В тот вечер Лили уснула у меня на руках. Я укрыла её, закрыла окно и сняла с коляски деревянный месяц, чтобы положить рядом с кроваткой.
За стеклом тихо падал снег.
Я провела пальцем по трещине на старой игрушке.
Когда-то я думала, что она раскололась вместе со мной.
Оказалось, она просто пережила зиму.
И я тоже.
Пропустили начало?
