ЧАСТЬ 4
Хьюз не договорил, потому что снизу хлопнула дверь.
Мэри прижала корзину к груди.
— Через восточную лестницу, — сказала я. — Там есть старый ход к часовне.
Натаниэль посмотрел на меня.
— Ты знаешь дорогу?
— Я прожила здесь шесть лет. Я знаю каждый камень, который ты считал частью стен.
Мы побежали.
На лестнице пахло пылью и воском. Внизу мелькнула тень. Кто-то быстро поднимался, придерживая под мышкой чёрный саквояж.
— Стойте! — крикнул Хьюз.
Человек рванулся к боковой двери, но старый лакей подставил ему ногу. Саквояж раскрылся. На ступени высыпались печати, чистые бланки и маленькая металлическая матрица с герцогским гербом.
Натаниэль поднял её.
— Вот как ты собирался получить подпись.
Из тени вышел его секретарь Артур Вейн, человек с аккуратными усами и вечной привычкой поправлять манжету перед каждым ответом.
— Я действовал по распоряжению миссис Харроу.
— А приказ об опеке? — спросил Натаниэль.
— Его должен был подписать управляющий королевской канцелярии. Я лишь подготовил бумаги.
— Для чего?
Артур посмотрел на корзину.
— Чтобы ребёнок исчез до рассвета.
Мэри вскрикнула и отступила к стене.
Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица.
— Куда вы собирались его увезти?
— В монастырский приют у побережья. Там его записали бы под чужим именем. Через год все документы утверждали бы, что наследник умер от горячки.
Натаниэль ударил ладонью по перилам.
— Ты служил мне девять лет.
— Я служил тому, кто сохранял власть. Вы были слишком заняты своим горем, чтобы замечать, кто подписывает ваши бумаги.
Эта фраза попала точно в больное место.
Натаниэль замер, а я увидела в его лице не только ярость, но и стыд. Он действительно позволил другим людям распоряжаться нашей жизнью, потому что сам боялся заглянуть в неё.
Беатрис спустилась на несколько ступеней.
— Натаниэль, выслушай меня. Если мальчик останется, совет лишит тебя права управлять поместьем. Долги огромны. Я могла спасти всё.
— Ты могла спасти только себя.
— Я любила тебя.
— Нет, — ответил он. — Ты любила место, которое занимала рядом со мной в своих расчётах.
Она побледнела.
Доктор Белл попытался проскользнуть к выходу, но Мэри схватила его за рукав.
— Вы не уйдёте.
— Отпустите!
— Я потеряла сестру после ваших лекарств, — сказала она. — Вы записали её смерть как слабость сердца. Она была беременна.
Белл обмяк. Его признание не требовало суда: оно уже стояло в журнале, рядом с датами, дозировками и выплатами Беатрис.
Но главный удар ждал меня в часовне.
На алтаре лежала большая книга доктора Белла. Между страницами нашли не только записи о порошках, но и письмо Натаниэля, написанное четыре года назад.
Я прочитала его стоя.
«Если Элеонора снова понесёт, я не стану удерживать её силой. Я уеду сам, если потребуется. Только пусть она живёт».
Я подняла глаза.
— Ты написал это мне?
— Да.
— Почему я никогда не видела?
— Потому что Беатрис сказала, что ты просила не передавать тебе мои письма. Она приносила мне твои якобы ответы. Я поверил ей.
— А я поверила твоему молчанию.
Он опустил голову.
Между нами стояли годы, три маленькие могилы и ребёнок, который тихо сопел в корзине.
Натаниэль подошёл ко мне, но остановился на расстоянии вытянутой руки.
— Я не прошу тебя вернуться.
— Хорошо.
Он вздрогнул, но выдержал мой взгляд.
— Я прошу позволить мне стать отцом. Не герцогом. Не владельцем дома. Отцом.
Я посмотрела на мальчика. Его пальцы сжались вокруг края белого одеяла.
— Ты не получишь права только потому, что носишь титул.
— Тогда я заслужу их.
— Не словами.
— Я знаю.
Утром Беатрис сама отдала ключ от кабинета управляющего. Там нашли письма, счета и расписку, по которой она обещала Артуру долю в поместье после исчезновения ребёнка. Она потеряла всё, ради чего затеяла заговор: влияние, доверие совета и право распоряжаться семейными деньгами. Натаниэль не стал мстить ей громкими обвинениями. Он передал документы родственникам, чтобы она не могла больше управлять ни одним человеком за закрытыми дверями.
Артур ушёл из дома под охраной Хьюза. Доктор Белл лишился практики и имени, которым прикрывал свои преступления. Мэри получила комнату в поместье и место у ребёнка, пока я решала, что будет дальше.
А дальше было не так просто.
Я не вернулась в супружескую спальню. Не простила Натаниэля в одно утро. Его раскаяние не могло воскресить детей и не стирало годы, когда я плакала в одиночестве.
Но я позволила ему приходить к сыну.
В первый раз он держал мальчика неловко, словно боялся, что тот рассыплется от одного неверного движения.
— Как его зовут? — спросил Натаниэль.
Я поправила край одеяла.
— Томас. В честь моего отца.
Он улыбнулся почти незаметно.
— Можно мне дать ему второе имя?
— Какое?
— Джеймс. В честь твоего брата, которого ты потеряла ещё до нашей свадьбы.
Я посмотрела на него. Он помнил. Всё это время помнил.
— Хорошо, — сказала я. — Но это не делает нас прежними.
— Я не хочу прежних нас.
В его голосе не было просьбы о награде. Только усталое признание.
Через неделю я уехала в Уитмор-Холл вместе с Томасом и Мэри. Натаниэль остался в Блэкторн-Хаусе разбирать долги, увольнять людей, которым больше нельзя было доверять, и восстанавливать настоящую книгу семейных записей.
Каждую пятницу он приезжал к сыну.
Он никогда не входил без приглашения.
Он не спрашивал, когда я вернусь.
Однажды в конце зимы Томас заболел. Жар поднялся внезапно, и я всю ночь не отходила от его постели. Под утро приехал Натаниэль, привезя редкое лекарство, которое достал через своего старого университетского товарища-врача.
— Ты мог оставить его мне, — сказала я.
— Мог.
— Но приехал сам.
— Потому что испугался.
Я посмотрела на него.
— Теперь ты понимаешь?
— Теперь понимаю, что страх нельзя прятать за молчанием.
Томас зашевелился. Его маленькая ладонь выскользнула из-под одеяла и схватила палец Натаниэля.
Герцог застыл.
Я увидела, как его лицо изменилось: не от титула, не от наследника, не от победы над Беатрис. Просто мужчина впервые держал живую связь с тем, кого уже почти потерял, даже не успев узнать.
— Он похож на тебя, — тихо сказал он.
— Нет. Он похож на нас обоих.
Натаниэль кивнул.
На столе рядом с кроватью лежала книга Белла. В ней осталась последняя незаполненная строка — место для имени ребёнка, которого собирались вычеркнуть ещё до того, как он научился плакать.
Я взяла перо и написала сама:
«Томас Джеймс Ашкам. Родился живым. Свидетель — его мать».
Натаниэль прочитал запись и не коснулся бумаги.
А Томас, не просыпаясь, крепче сжал его палец.
Пропустили начало?
