ЧАСТЬ 4

— С какой подписью? — спросила я.

Марина включила громкую связь.

— С заявлением о признании квартиры аварийной и с разрешением на продажу, — ответил мужской голос. — Документ зарегистрирован сегодня в шестнадцать сорок.

Евдокия Степановна выпрямилась в кресле. Лицо её стало жёстким, почти молодым.

— Я в шестнадцать сорок спала.

— Я знаю, — сказал нотариус. — Поэтому и звоню. Ваша подпись не похожа на ту, что стоит в моём архиве.

Татьяна Петровна резко схватила сумку.

— Это всё подстроено. Марина давно хочет забрать деньги. Катя хочет квартиру. А вы, мама, просто не понимаете, что подписываете.

— Зато я понимаю, что ты говоришь, — ответила Евдокия Степановна. — Всю жизнь ты говорила только о том, что выгодно тебе.

Артём стоял у стены. На его мокром рукаве темнело пятно, а пальцы бессмысленно перебирали край телефонного чехла.

— Мам, что значит «Артём — согласие»? — спросил он.

Татьяна Петровна не посмотрела на него.

— Ты подписал обычную бумагу.

— Ты сказала, что это разрешение на уход.

— Потому что иначе ты бы не подписал.

Он медленно повернулся ко мне.

— Я действительно подписал. Но не знал, что там продажа.

— Зато ты знал, что меня хотят заселить с бабушкой в одну комнату.

— Я думал, это временно.

— Временным был только твой интерес к её жизни.

Он опустил голову. Мне хотелось закричать, но крик уже ничего бы не изменил. Передо мной стоял не злодей из чужой истории, а мой муж — человек, который каждый день выбирал удобство, пока его мать превращала чужую старость в сделку.

Нотариус приехал через час. Он принёс папку с копиями документов и попросил Евдокию Степановну пройти в комнату, где стояла настольная лампа с жёлтым абажуром.

— Я не буду подписывать ничего, — заявила она.

— Сегодня от вас требуется только подтвердить личность и оспорить заявление, — ответил нотариус. — Остальное сделаем законным порядком.

Татьяна Петровна попыталась выйти, но Артём встал перед дверью.

— Ты никуда не пойдёшь.

— Убери руки.

— Я не трогаю тебя.

— Ты против матери?

— Я против того, что ты сделала.

Она посмотрела на него с таким презрением, будто он предал не её, а собственную фамилию.

— Ты всегда был слабым. Поэтому я и решала за тебя.

— Нет, — сказал он. — Ты решала за всех, потому что мы позволяли.

Это была первая честная фраза, которую я услышала от него за весь вечер. Но мне не стало легче.

В папке нашлись банковские переводы от Виктора Андреевича, расписка Татьяны Петровны и копия договора, где цена квартиры была указана почти вдвое ниже рыночной. Покупатель рассчитывал быстро оформить сделку и перепродать жильё после ремонта. Евдокию Степановну собирались отправить в дешёвую комнату на окраине, а нам с Артёмом Татьяна собиралась предложить «временно пожить у неё».

— А деньги? — спросила я.

Нотариус положил на стол ещё один лист.

— Часть уже возвращена. Сегодня Виктор Андреевич потребовал назад задаток, когда понял, что подпись вызовет вопросы. Но осталась сумма, которую ваша свекровь перевела на счёт, оформленный на Артёма.

Я посмотрела на мужа.

— Ты получил деньги?

Он побледнел сильнее, чем раньше.

— Я думал, это премия за ремонт.

— За какой ремонт?

— Мама сказала, что бабушка хочет помочь нам выплатить ипотеку.

Евдокия Степановна закрыла глаза.

— Вот почему ты не спрашивал, откуда у неё деньги.

Артём достал телефон и несколько секунд смотрел на экран.

— Я верну всё.

— Чем? — спросила Татьяна. — У тебя нет таких денег.

— Продам машину.

— Ты не посмеешь.

— Посмею.

— А потом что? Будешь жить у Кати на шее?

— Нет, — ответил он. — Я уйду из этой квартиры сам.

Я не ожидала этих слов. Не потому, что он вдруг стал другим. Такие перемены не происходят за один вечер. Но человек иногда понимает цену своей трусости не тогда, когда его ловят, а когда видит, кому именно она причинила боль.

На рассвете Евдокия Степановна попросила меня принести из шкафа жестяную коробку с засушенными травами. Я нашла её за стопкой полотенец. Внутри лежали квитанции, старые письма и фотография молодого мужчины в форменной рубашке.

— Это дед Артёма, — сказала она. — Он оставил мне не только долю. Он оставил обещание: квартира достанется тому, кто не даст превратить её в товар.

— А если я не хочу её?

— Тогда скажи это сама. Не позволяй им решать за тебя даже в отказе.

Я думала об этом до полудня.

Татьяна Петровна сидела на краю стула и молчала, сжимая ремешок сумки. Артём собирал вещи в дорожную сумку. Он складывал их неловко: рубашки комкал, носки бросал рядом с зарядкой, будто впервые в жизни собирался отвечать за собственный багаж.

— Я могу остаться и ухаживать за бабушкой, — сказал он.

Евдокия Степановна посмотрела на него поверх очков.

— Можешь. Но не в этой квартире и не потому, что тебе нужны документы.

— Я понял.

— Нет. Ты ещё не понял. Понимание начинается там, где заканчивается просьба о награде.

Артём кивнул. Он не спорил.

Через два дня он продал машину. Деньги от перевода вернул на счёт Евдокии Степановны, а остальную сумму мы закрыли после продажи его игровой приставки и дорогого телевизора. Татьяна Петровна требовала оставить ей хотя бы часть, потому что «она всё делала ради семьи», но нотариус спокойно передал список документов в соответствующие инстанции. Не было громкой сцены, сирен и красивого наказания. Были заявления, проверки, замороженная сделка и Виктор Андреевич, который больше не звонил.

Татьяна уехала к сестре. Перед уходом она остановилась в прихожей и сказала мне:

— Ты разрушила семью.

— Нет. Я просто перестала держать её на себе.

Она хотела ответить, но Евдокия Степановна позвала меня из комнаты:

— Катя, где моя аптечная коробка с красной защёлкой? Без неё я никому не позволю считать меня дееспособной!

Я засмеялась. Даже Артём улыбнулся, но улыбка быстро исчезла: он знал, что возвращаться в нашу квартиру как муж ему нельзя.

Мы не развелись в тот же день. Я не принимала решений из жалости и не обещала, что всё можно исправить. Артём снял комнату рядом с работой и начал приезжать к бабушке по расписанию, которое составляла не его мать и не я, а сама Евдокия Степановна. Иногда он приносил продукты. Иногда просто сидел и слушал её рассказы о войне, хотя раньше не выдерживал и пяти минут.

Мне пришлось продать часть мебели, чтобы устроить бабушке безопасное место в гостиной. Я перенесла рабочий стол к книжному шкафу, поставила рядом лампу и снова открыла проекты. Теперь никто не называл это «сидением дома».

Через неделю Евдокия Степановна позвонила нотариусу и официально отказалась от условия, по которому квартира автоматически должна была достаться ухаживающему человеку. Она оставила её за собой, а затем внесла в завещание другое распоряжение: после её смерти жильё перейдёт в фонд помощи одиноким пожилым людям.

— А нам ничего? — осторожно спросил Артём.

— Вам я уже дала самое дорогое, — ответила она. — Возможность увидеть, кем вы стали.

Вечером я разбирала документы и нашла среди квитанций маленький ключ с медной биркой. На бирке было выгравировано: «Балкон». Я отнесла его Евдокии Степановне.

Она посмотрела на ключ и вдруг сказала:

— Завтра откроем дверь на балкон.

— Он же опасен.

— Опасен был не балкон, Катя. Опасно было думать, что если я запру его, то меня перестанут считать частью этой квартиры.

На следующий день мы вызвали мастера. Он укрепил перила, заменил прогнившие доски и установил широкий поручень. Когда работа закончилась, Евдокия Степановна сама дошла до порога, опираясь на трость.

Артём стоял рядом, но не поддерживал её без разрешения.

— Можно? — спросил он.

Она протянула ему руку.

— Теперь можно.

Я открыла балкон. В комнату ворвался запах мокрого кирпича, пыли и мяты из жестяной коробки. Бабушка вышла первой, медленно, осторожно. Артём шёл следом, считая ступеньки вслух.

— Раз, два, три…

— Не торопись, — сказала я.

— Я и не тороплюсь.

Евдокия Степановна остановилась у новых перил и посмотрела вниз, на двор, где рабочие уносили старые доски. Потом повернулась к Артёму.

— Видишь? Если вовремя чинить, не всё приходится выбрасывать.

Он сжал губы.

— А если уже испортил?

— Тогда сначала признай, что испортил. И не требуй, чтобы другой человек назвал это ремонтом.

Артём опустил голову.

Я осталась у порога, держа в ладони медную бирку от ключа. На ней блестела короткая надпись, оставшаяся от прежнего хозяина квартиры.

Евдокия Степановна протянула мне руку и сказала:

— Катя, запиши: балкон больше никому не отдаём.