Мачеха заставила меня выйти замуж под насмешки всей семьи, но после одной фразы жениха улыбка сестры исчезла

— Раз уж ты так любишь позорить эту семью, сегодня выйдешь замуж за самого нищего мужчину, которого мы нашли, — объявила Виктория, и мой отец опустил глаза.

Я стояла на ступенях маленького загса в Фэрвью, прижимая к груди букет из мокрых белых хризантем. Прокатное платье спадало с плеч, подол темнел от дождя, а на запястье болтался браслет с крошечной серебряной совой — единственная вещь, которую мне оставила мать.

Передо мной стоял Лиам Вэнсфорд. Недельная щетина, грязные ботинки, потёртая куртка, от которой пахло сосновой смолой, и кусок бечёвки вместо шнурка. Хизер снимала всё на телефон, хихикая так громко, чтобы слышали даже прохожие.

— Подойди ближе, наследница Уинтроп, — протянула она. — Пусть все увидят твоего лесного принца.

— Убери телефон, — сказал Лиам.

Хизер рассмеялась.

— А ты у нас ещё и командовать умеешь?

— Она не вещь, которую можно выставлять на показ.

В его голосе не было злости. Только такая спокойная твёрдость, что смеявшийся до этого дядя Нолан вдруг кашлянул и отвернулся. Я посмотрела на Лиама и впервые за весь день почувствовала не стыд, а растерянность.

Ещё вчера утром я сидела в кабинете текстильной фабрики «Уинтроп», разбирая счета, которые никто из директоров даже не открывал. Долги превысили сто восемьдесят миллионов долларов. Зарплаты задерживали, станки останавливались, поставщики звонили каждый час. Я закрывала чужие провалы, потому что знала: если уйду, фабрика рухнет за неделю.

Вечером приехал Брэндон Коул — миллионер из Атланты, которого Виктория уже мысленно называла мужем Хизер.

— Он спасёт компанию, — шепнула мачеха перед ужином. — А ты хотя бы не вмешивайся.

Но Брэндон почти не смотрел на Хизер. Он расспрашивал меня о расходах на хлопок, о кредитной линии и о странных переводах со счёта фабрики.

— Кто подписал эти платежи? — спросил он.

— Не знаю. Документы исчезли из архива.

Хизер сжала бокал.

Через час Виктория отправила меня в сад за кофе. Брэндон пошёл следом. Он заговорил о моих расчётах, а потом наклонился ближе, будто хотел сказать что-то важное. В этот момент из-за живой изгороди выскочили Виктория и Хизер с включённым телефоном.

— Вот и доказательство! — крикнула Хизер. — Ты полезла к моему жениху!

Я пыталась объяснить, но отец уже смотрел на меня так, словно я действительно уничтожила семью.

В полночь он вошёл в мою комнату. На письменном столе лежал билет в горы.

— Завтра ты уедешь, — сказал Ричард. — Лиам согласился жениться. После этого твоё имя исчезнет из всех дел компании.

— Ты продаёшь меня, чтобы спасти фабрику?

— Я спасаю то, что осталось от семьи.

На ступенях загса Виктория снова улыбнулась, а Хизер подняла телефон.

— Скажи что-нибудь своим зрителям, — попросила она.

Лиам взял меня за руку. Его ладонь была тёплой и грубой, пахла древесной пылью.

— Эвелин, если ты ещё можешь отказаться, скажи сейчас.

Я посмотрела на отца, на мачеху, на камеру сестры.

— Нет, — ответила я. — Я выйду за тебя.

И тогда Лиам повернулся к Виктории, достал из внутреннего кармана тонкую папку и положил её на мокрую скамью.

— Но сначала вы все должны кое-что увидеть…

ЧАСТЬ 2

Лиам раскрыл папку, но не позволил Хизер заглянуть внутрь. На первой странице стояла печать нотариуса, а рядом — дата, поставленная всего три дня назад.
— Что это за спектакль? — спросила Виктория.
— Не спектакль, — ответил он. — Документ, который объясняет, почему Эвелин не могла быть исключена из дел фабрики.
Отец резко поднял голову.
— Ты не имеешь права вмешиваться.
— Вы сами позвали меня в эту историю, Ричард.
У меня пересохло во рту. Я никогда не слышала, чтобы Лиам обращался к отцу по имени. Тем более так, будто они давно знали друг друга.
Хизер вытянула руку.
— Отдай сюда.
Лиам убрал папку за спину.
— Сначала перестаньте снимать.
— Ты правда думаешь, что кто-то поверит лесорубу? — усмехнулась она.
— Нет. Поэтому я принёс цифры.
В маленьком кафе напротив загса мы оказались через двадцать минут. Виктория требовала немедленно провести церемонию, пока дождь не превратил всё в ещё больший позор. Но Лиам настоял, чтобы я увидела документы. Мы сидели у окна, а на стекле дрожали капли.
— Здесь перечислены платежи с фабричного счёта, — сказал он, проводя пальцем по таблице. — Деньги уходили на фирму, которой владеет человек, связанный с Брэндоном Коулом.
— Ты откуда это знаешь?
— У меня есть свои причины следить за этой компанией.
— Какие?
Он посмотрел на мой браслет с серебряной совой.
— Моя мать когда-то работала у твоей матери.
Я сжала запястье.
— Ты знал мою мать?
— Знал её имя. И знал, что она не доверяла Ричарду.
В этот момент дверь распахнулась. Вошёл Брэндон, сухой и безупречный, словно дождь обходил его дорогой костюм.
— Эвелин, ты ещё можешь всё исправить, — сказал он. — Откажись от этого брака, подпиши передачу своих долей, и я сохраню рабочие места.
— А если не подпишу?
— Тогда фабрика закроется. И виноватой будешь ты.
Лиам поднялся.
— Выйдите.
Брэндон улыбнулся.
— Ты даже не представляешь, с кем говоришь.
— Представляю лучше, чем ты думаешь.
После короткой церемонии мы с Лиамом уехали не в горы, а в старый домик у лесопилки. Там была одна комната, железная печь и стол, покрытый глубокими порезами. Я ожидала насмешек или равнодушия, но он поставил передо мной чистую кружку и достал из шкафа папку.
— Почему ты согласился на этот брак?
— Потому что иначе тебя заставили бы подписать бумаги.
— Ты спасал меня?
— Я спасал не только тебя.
Он вынул фотографию: моя мать стояла рядом с незнакомым мужчиной у ворот фабрики. На обороте была дата, совпадавшая с годом её смерти.
— Кто он? — спросила я.
Лиам долго молчал, потом ответил:
— Человек, которому принадлежит право вернуть фабрику семье. И он оставил свидетельство, которое твой отец прятал двадцать лет…

ЧАСТЬ 3

— Это мой отец, — сказал Лиам, глядя на фотографию. — Томас Вэнсфорд.
Я не сразу поняла смысл его слов. Имя Вэнсфорд было выгравировано на старой табличке у главных ворот фабрики, но Ричард всегда говорил, что это фамилия прежнего подрядчика.
— Твой отец основал фабрику?
— Вместе с твоей матерью. Они владели ею поровну.
Лиам достал из папки нотариальную копию договора. На последней странице стояли две подписи: Томас Вэнсфорд и Элиза Уинтроп. Ниже — пункт о том, что после смерти одного партнёра его доля не переходила второму, а временно передавалась детям обоих владельцев.
— Значит, половина фабрики принадлежит тебе, — прошептала я.
— А твоя половина принадлежит тебе. Ричард не имел права продать ни одну из них.
В дверь домика постучали. На пороге стоял старый бухгалтер фабрики Оуэн Марш, промокший до нитки. Он держал жестяную коробку, перевязанную выцветшей лентой.
— Я слишком долго молчал, — сказал он. — Но сегодня утром узнал, что вас поженили ради подписи.
— Что внутри? — спросила я.
Оуэн посмотрел на Лиама.
— Копии платежей и письмо вашей матери. Она просила передать их Эвелин, когда ей исполнится двадцать пять. Ричард забрал письмо после похорон.
Мы развернули бумаги на столе. В них были указаны переводы, которыми Ричард годами выводил деньги с фабрики. Брэндон не собирался спасать компанию. Он скупал её долги через подставную фирму, чтобы забрать предприятие почти бесплатно.
— Виктория знала? — спросила я.
— Она подписывала часть распоряжений, — ответил Оуэн.
На следующий день мы вернулись в особняк. В гостиной уже собрались отец, Виктория, Хизер и Брэндон. Я положила договор на стол.
— Ты украл у нас двадцать лет, папа.
Ричард побледнел.
— Я пытался удержать фабрику.
— Ты удерживал её для Брэндона.
Брэндон шагнул к бумагам.
— Эти копии ничего не значат.
Оуэн поставил рядом свою коробку.
— Значат. Я заверял каждую ведомость.
Хизер посмотрела на Викторию.
— Ты говорила, что Эвелин всё разрушила.
— Замолчи, — прошипела мачеха.
— Нет! Ты заставила её выйти замуж, чтобы она подписала отказ от доли.
Брэндон схватил договор, но Лиам перехватил его запястье.
— Ещё один шаг — и ты объяснишь это не мне.
Тогда Ричард вдруг бросил на стол ключи от сейфа.
— Там есть ещё один документ, — сказал он. — Я спрятал его не ради Брэндона. Я боялся, что после его огласки погибнет человек.
— Какой человек? — спросила я.
Отец посмотрел на меня, и в его руках задрожали ключи.
— Твоя мать не погибла из-за болезни. Перед смертью она оставила распоряжение, которое может уничтожить не только Брэндона, но и меня. А сегодня утром мне позвонили из больницы и сказали, что её старый адвокат очнулся после двадцати лет молчания…