ЧАСТЬ 4
Я набрала Лусию сразу.
— Я не отказываюсь от работы.
— Тогда пришлите подписанный договор в течение часа. С жильём сложнее, но мы попробуем найти вариант.
— Мне не нужен особый вариант. Мне нужен шанс.
— Я поняла.
После звонка я поставила подпись. Палец дрожал так сильно, что первая попытка оказалась смазанной. Со второй получилось.
На экране появилось подтверждение.
Я приняла работу.
Тереса сидела напротив и смотрела на мой телефон, будто там только что рухнула стена.
— Ты действительно уедешь?
— Да.
— После всего, что я для вас сделала?
— Именно после всего, что ты решила сделать за нас.
Она резко встала. Стул царапнул пол.
— Я не враг тебе.
— Я знаю. В этом и проблема. Врага можно остановить. А любовь, которая всё решает вместо тебя, принимаешь за долг.
Валерия стояла у раковины и плакала молча. Я думала, что она попросит меня остаться. Но она вытерла лицо кухонным полотенцем и повернулась к матери.
— Если Камила останется, это не спасёт нас.
Тереса посмотрела на неё.
— Ты тоже против меня?
— Я не против тебя. Я за себя.
Эти четыре слова изменили выражение её лица сильнее любого крика.
В тот день я собрала вещи в одну дорожную сумку. Мать ходила по комнате и переставляла предметы, будто могла вернуть порядок, передвинув лампу или сложив полотенца ровнее. В ящике стола я нашла старую фотографию: мы с Валерией в жёлтых платьях, ещё до ухода отца.
Под фотографией лежало письмо.
Я узнала почерк сразу, хотя видела его только на старых открытках. «Тереса, я не прошу отдать мне детей. Я прошу позволить мне быть их отцом. Я буду приезжать столько, сколько ты разрешишь».
Дата стояла через месяц после его ухода.
Я принесла письмо на кухню.
— Ты хранила его все эти годы?
Мать села. На столе остывал чай, а рядом лежал мой договор.
— Я не смогла выбросить.
— Почему не показала?
— Потому что тогда пришлось бы признать: он не исчез сам. Я помогла ему исчезнуть.
Валерия подошла ближе.
— Ты сказала, что он не спрашивал о нас.
— Он спрашивал.
— А ты отвечала?
Тереса покачала головой.
— Я боялась, что если он вернётся, вы выберете его. Или одну из вас. Я не выдержала бы ещё одной потери.
Я чувствовала, как злость поднимается во мне, но за ней уже не было прежней детской надежды получить от матери идеальное объяснение.
— Ты потеряла нас не тогда, когда папа ушёл, — сказала я. — Ты начала терять нас, когда решила, что удержать рядом важнее, чем дать нам выбрать.
Тереса закрыла письмо ладонью.
— Ты ненавидишь меня?
— Нет. Но я больше не стану доказывать любовь отказом от себя.
Вечером я уехала в Керетаро. Не было большой сцены. Только Валерия, стоявшая у машины, и мать, которая держала в руках мою медную ласточку.
Я заметила её слишком поздно.
— Ты забыла заколку, — сказала Тереса.
— Оставь себе.
Она сжала её в ладони.
— Зачем?
— Чтобы помнить: ты можешь держать вещь, но не человека.
Я не знала, поняла ли она. Но Валерия обняла меня и прошептала:
— Я сама выберу, как часто звонить.
— И я сама выберу, когда отвечать.
Мы улыбнулись. Не одинаково.
Первые недели в Керетаро были не красивыми. Душ нагревался только через десять минут, я дважды заблудилась по дороге в офис, а купленная мной кружка оказалась слишком большой для любой полки. Я всё равно поставила её на стол.
Это была моя кружка.
В первый понедельник начальница попросила меня одной представить кампанию. Я машинально открыла переписку с Валерией, чтобы спросить, как поступить. Потом закрыла телефон и сама выбрала первый слайд.
Кампания понравилась клиенту.
В туалете я плакала, не понимая, что сильнее — страх или гордость.
Тереса не звонила три недели. Её молчание давило тяжелее ссор. Валерия иногда присылала короткие сообщения, но больше не спрашивала, где я и с кем. Однажды она отправила фотографию маленького торта с неровной глазурью.
«Испекла сама. Он ужасный. Я счастлива».
Я смеялась так громко, что соседка постучала в стену.
Потом Валерия начала ходить к психологу. После третьей встречи она сказала:
— Меня спросили, какую музыку я люблю. Я не знала, что ответить.
— Слушай всё подряд, пока какая-нибудь песня не заставит тебя подпевать.
Через две недели она прислала подборку песен с названием «Только Валя». Там были старые романсы, рок и музыка, которую мать никогда бы не включила. Список был странный и живой.
В сентябре позвонила Тереса.
— Умерла бугенвиллея во дворе.
— Ты её поливала?
— Каждый день.
— Значит, она была упрямой.
Мы говорили двенадцать минут: о растениях, пробках, моей работе и торте, который Валерия сожгла. Тереса не извинилась. Я не сделала вид, что всё исправлено.
Перед тем как положить трубку, она сказала:
— Я видела твою фотографию. Ты выглядишь довольной.
— Я довольна.
— Хорошо.
Без вопроса, когда я вернусь. Без слов «но».
В октябре я приехала в Леон на выходные. В шкафу больше не висели две одинаковые куртки. На столе стояли пирожные разных форм. Мать не фотографировала нас под подписью о двух телах и одном сердце.
За ужином она поставила перед нами разные тарелки: Валерии — энчилады, мне — курицу с рисом. Никто не объявил это важным событием.
После еды Тереса принесла пакет.
— Там не одинаковое, — сказала она сразу.
Мне достался зелёный шарф, Валерии — винный.
Она положила их на стол и добавила:
— Я увидела их и подумала о вас отдельно.
Валерия заплакала. Мать тоже. Я взяла шарф, но не бросилась обнимать её.
Сначала мне нужно было услышать ещё кое-что.
— Ты связалась с отцом после того письма?
Тереса долго молчала.
— Нет.
— Почему?
— Потому что он умер три года назад.
Я почувствовала не удар, а пустоту. Мы с Валерией никогда не узнали. Тереса не сказала ни слова, потому что боялась, что его смерть снова соберёт вокруг него всё наше прошлое.
— Ты должна была рассказать, — сказала Валерия.
— Да.
— Мы могли бы попрощаться.
— Я знаю.
Это было не оправдание. Только признание, которое она наконец не пыталась украсить.
На следующий день Валерия вручила мне коробку.
Внутри стоял маленький лимонный торт с огромным сахарным цветком.
— Я испекла его сама.
— А себе?
— Себе сделаю шоколадный. Я терпеть не могу лимон.
Мы рассмеялись.
Я вернулась в Керетаро и поставила рисунок жёлтой двери над рабочим столом. Рядом лежало письмо отца, которое Тереса отдала нам перед моим отъездом. Не как просьба о прощении. Как вещь, которую слишком долго прятали.
Через несколько дней пришло сообщение от Валерии:
«Мама спросила, какой торт испечь к празднику. Я сказала: пусть каждый выберет сам. Она записала».
Я посмотрела на свою медную ласточку. Тереса вернула её в конверте без записки.
Только на внутренней стороне крышки коробки она написала одну строчку:
«Я учусь не держать».
Я не ответила сразу. Потом отправила ей фотографию своего лимонного торта и написала: «В следующий раз испеку сама».
В тот вечер Валерия позвонила и спросила, какую песню поставить на кухне. Не ту, что любила мать. Не ту, что нравилась мне.
— Свою, — сказала я. — Поставь свою.
Из телефона донеслась музыка, а поверх неё — её смех.
И впервые наша общая фотография осталась лежать в ящике, пока каждая из нас выбирала свою песню.
Пропустили начало?
