ЧАСТЬ 4

Бухгалтер положил папку на пластиковый стул, будто она могла обжечь ему пальцы.

— Перевод прошёл сегодня в 6:03, — сказал он. — Семнадцать тысяч долларов. Получатель — фирма, оформленная на имя Линды Миллер.

Я посмотрел на мать.

Она сидела у стены под присмотром полицейского. На её коленях лежала сумка с потёртой застёжкой. Вчера я бы бросился проверять, не нужна ли ей вода. Теперь я заметил только то, как она сжимает ремень, чтобы пальцы не дрожали.

— Зачем ей деньги? — спросил я.

Бухгалтер открыл другую страницу.

— Долги по кредитам, медицинские счета и залог за дом. Она собиралась погасить всё после продажи вашего жилья. Но для продажи нужна была ваша подпись.

— А если бы Эмили умерла? — спросил я.

Никто не ответил.

Эмили лежала за стеклом палаты, подключённая к капельнице. Её лицо было почти прозрачным, но глаза уже смотрели на меня.

— Итан, не уходи, — прошептала она.

Я вошёл к ней.

— Я здесь.

— Ноа?

— Жив. Врачи снижают ему температуру.

Она закрыла глаза, и по её виску скатилась слеза.

— Я пыталась написать тебе раньше. Мама сказала, что ты устал от меня. Что после родов я стала другой.

— Ты не стала другой. Тебе не дали быть собой.

У меня сжалось горло, но плакать я не позволил себе. Слишком многое ещё держалось на моих руках.

Через стекло мама встретилась со мной взглядом.

— Итан, — крикнула она. — Я не хотела, чтобы всё зашло так далеко!

Полицейский попросил её замолчать.

— Ты хотела забрать у нас дом, — ответил я.

— Я хотела вернуть то, что твой отец оставил мне!

— Он оставил тебе половину дома. Ты продала её сама, чтобы покрыть долги.

Мама вздрогнула.

Я вспомнил старую папку отца, которую хранил в шкафу на складе. После его смерти мать уверяла меня, что никаких документов не осталось. Но бухгалтер нашёл копию договора: отец оставил мне не деньги, а право собственности на дом, если мама когда-нибудь попытается продать его без моего согласия.

Вот почему ей была нужна моя подпись.

Вот почему она отправила меня так далеко.

И вот почему Эмили должна была выглядеть ненадёжной, измученной женщиной, которая якобы не умеет заботиться о собственном ребёнке.

В палату вошла медсестра.

— Ноа реагирует на лечение. Температура снижается.

Я прикрыл лицо ладонью. Внутри меня рухнуло напряжение, которое держалось с того момента, как я увидел его в спальне.

— Можно к нему?

— Ненадолго.

В детском отделении пахло антисептиком и тёплым пластиком. Ноа лежал под прозрачным колпаком, крошечная грудь поднималась неровно. На его лодыжке всё ещё был браслет, который закрепила медсестра.

Я положил палец рядом с его ладонью.

Он слабо сжал его.

— Папа здесь, — сказал я.

За моей спиной Эшли тихо заплакала.

Я обернулся. Её привели на разговор, но она попросила увидеть ребёнка.

— Я не знала, что мама перестанет кормить его, — сказала она. — Я думала, она только даёт Эмили таблетки, чтобы та спала. Я испугалась, когда поняла, что происходит.

— Почему не остановила её?

Эшли посмотрела на Ноа.

— Потому что она сказала, что если я заговорю, ты узнаешь про деньги, которые я взяла из её сумки. Я была трусихой.

В её признании не было оправдания. Только цена, которую она наконец перестала прятать.

— Ты расскажешь всё, — сказал я. — Не мне. Тем, кто будет разбираться.

Она кивнула.

Через два дня Эмили перевели из реанимации в обычную палату. Ноа всё ещё оставался под наблюдением, но уже сам выпил несколько миллилитров смеси. Эмили попросила принести ей расчёску. Первое движение рукой было слабым, зато упрямым.

— Ты правда собираешься вернуться в тот дом? — спросила она.

— Нет.

— Тогда куда?

Я достал из кармана маленький вязаный браслет, тот самый, который сжимал у стойки регистрации. На нём была вышита жёлтая утка — такая же, как на крышке банки.

— В квартиру над старой мастерской Харриса. Он сказал, что освободит её для нас. Там тесно, зато никто не сможет войти без разрешения.

Эмили долго смотрела на браслет.

— Ты злишься на меня за то, что я не рассказала?

— Нет. Я злюсь на себя за то, что поверил удобной версии событий.

— А на маму?

Я перевёл взгляд на детское отделение.

— Я буду злиться ещё долго. Но не хочу, чтобы вся наша жизнь вращалась вокруг неё.

Линду признали ответственной за подмену лекарств, незаконное списание денег и жестокое обращение. Эшли дала показания и вернула всё, что взяла. Я не просил для неё снисхождения, но и не позволил матери превратить дочь в единственную виноватую. Обеим пришлось отвечать за собственные решения.

Компания отменила командировку и вернула мне должность, но я больше не работал до ночи. Поддельные накладные обнаружили именно потому, что бухгалтер решил перепроверить переводы. Его тихая настойчивость спасла не только мои деньги.

Дом мы не продали. Я оформил его так, чтобы Эмили и Ноа были защищены юридически, а затем отдал его другой семье, которая нуждалась в жилье, пока мы перебирались в квартиру над мастерской. Мне казалось неправильным растить сына среди комнат, где его мать едва не умерла.

Когда Эмили выписали, она не стала проходить мимо прежней спальни. Она вошла туда вместе со мной.

На стене ещё остался след от прикроватной лампы. На полу лежала пустая коробка из-под пиццы, которую никто не убрал.

Эмили подняла её и выбросила в мусор.

— Я хочу запомнить не это, — сказала она.

— Что тогда?

Она посмотрела на меня.

— Как ты вошёл и сразу услышал его.

Я вспомнил слабый звук из темноты. Тот почти исчезнувший плач, который привёл меня к ним.

Из детской рации на комоде донёсся голос Ноа — пока ещё не настоящий плач, а сердитое требование еды.

Эмили улыбнулась и протянула мне бутылочку.

— Иди. На этот раз он зовёт нас обоих.

Я взял бутылочку, но у самой двери остановился. На крышке стояла маленькая жёлтая утка — та же, что Эмили нарисовала на банке с доказательствами.