ЧАСТЬ 4
Щелчок повторился под нашими ногами.
Томас вскрикнул.
Виктор резко побледнел и бросился к печи. Он сорвал с крюка связку ключей, но Анна перехватила его руку.
— Где заряд?
— В старом штреке.
— Сколько времени?
— Меньше часа.
Я схватил фонарь. В сторожке стало тесно от страха: печь гудела, снег шуршал по крыше, а белая волчица металась возле пола, будто слышала под землёй то, чего не слышали мы.
— Ты знал о взрывчатке? — спросил я.
Виктор посмотрел на папку.
— Я думал, они только проверят тоннель.
— Ты привёз их сюда.
— Я хотел уничтожить архив, а не деревню.
— Для тебя разница всегда была только в количестве свидетелей.
Он ударил меня взглядом, но спорить не стал.
Анна наклонилась к Томасу.
— Можешь идти?
— Если не быстро.
— Тогда держись за Марка.
Мы вышли через заднюю дверь. Было начало седьмого вечера. Снег осел, и над склоном повисла тяжёлая белая мгла. Один из грузовиков стоял у старого вентиляционного колодца. Двое мужчин разгружали металлические ящики.
Виктор поднял руку.
— Стойте! Заряд уже заложен?
— Да, — ответил мужчина в оранжевом капюшоне. — Осталось подключить провод.
— Отменить.
— Ты не понял приказа? Нам сказали убрать всё до рассвета.
Анна шагнула вперёд.
— А если гора сойдёт, погибнет деревня.
Мужчина усмехнулся.
— Девочка, отойди.
Я направил ружьё ему под ноги.
— Уберите ящики.
Руки у меня тряслись, но голос не дрогнул.
Виктор посмотрел на меня.
— Не стреляй.
— Я не собираюсь. Но они должны увидеть, что ты больше не отдаёшь им приказов.
Он повернулся к рабочим.
— Уберите заряд.
— Мы работаем не на тебя.
— Тогда работайте на человека, который знает, где лежат все ваши подписи и платежи.
Виктор достал из кармана телефон и открыл фотографии документов. Он не пытался спасти себя. Он показывал им собственные записи, счета и карту шахты.
Мужчины переглянулись.
— Ты нас сдашь? — спросил тот, что был в капюшоне.
— Если вы не уберёте взрывчатку, я сам отнесу эти бумаги тем, кто ждёт их внизу.
Анна посмотрела на меня. В её глазах не было доверия к брату, но появилась осторожная надежда.
— Он способен на это? — прошептала она.
— Сегодня узнаем.
Виктор спустился в колодец первым. Через минуту снизу донёсся его крик:
— Здесь вода! Тоннель заполнен!
Я полез следом. Ледяная вода доходила до груди. На стенах блестели провода. Заряд был привязан к старой деревянной опоре, а рядом лежала жестяная коробка с выцветшей надписью Марты.
Виктор увидел её и застыл.
— Марта оставила это здесь, — сказал он.
— Что внутри?
— Не знаю.
Анна спустилась к нам, несмотря на крики Томаса. Она вырвала коробку из-под камня. Внутри лежала маленькая фотография: я, моя жена и девятилетняя Анна у перевала. На обороте Марта написала: «Если девочка когда-нибудь вернётся, пусть знает: отец искал её до последнего дня».
Я не смог сразу вдохнуть.
Виктор отвернулся.
— Я видел, как ты искал, — сказал он. — Каждый день. Поэтому и не признался.
— Нет, — ответила Анна. — Ты молчал не из жалости. Ты боялся, что правда отнимет у тебя всё.
Она была права.
Мы обезвредили заряд вместе. Виктор перерезал провод, рабочие вытащили ящики наверх, а я помог Томасу добраться до машины. Затем случилось то, чего никто не ждал: Виктор сам отдал мне ключи от шахты.
— Отвези документы в деревню, — сказал он. — Там бухгалтер компании. Он знает, кому я продавал руду. Он подтвердит всё.
— А ты?
— Останусь здесь.
— Зачем?
Виктор посмотрел на склон.
— Потому что знаю, где ещё заложены опоры. Если уйду, вода прорвётся весной.
Анна сжала губы.
— Ты хочешь, чтобы мы поверили тебе на слово?
— Нет. Я уже позвонил инженеру и сообщил, что беру расходы на укрепление на себя.
— У тебя нет таких денег.
— Тогда продам рудник.
Это был его настоящий страх. Не тюрьма, не позор, не потеря имени. Он боялся потерять гору, которую всю жизнь считал своей. Но теперь именно она должна была забрать у него всё, что он построил на чужом горе.
В деревню мы добрались около девяти вечера. Томаса отправили к врачу, и выяснилось, что кость не сломана. Бухгалтер подтвердил записи Марты. Рабочие отказались возвращаться в шахту. Компания расторгла сделку ещё до полуночи, когда получила копии документов.
А я сидел в маленькой медицинской комнате напротив Анны.
Она сняла мокрый свитер. На левом плече у неё был старый шрам от ожога.
— Я не знаю, как быть твоей дочерью, — сказала она.
— А я не знаю, как быть твоим отцом после восемнадцати лет.
— Не говори, что всё исправишь.
— Не скажу.
— И не проси меня забыть Виктора.
— Не попрошу.
Она долго смотрела на меня, потом положила на стол свой медальон.
— Я хранила его, потому что не знала, жив ли ты.
Я достал из внутреннего кармана старую фотографию, которую носил с собой все эти годы.
— А я хранил твою фотографию, потому что не знал, где искать.
Анна коснулась пальцем снимка.
— Ты правда приходил к перевалу каждую зиму?
— Каждую.
Она отвернулась, чтобы я не видел слёз. Но я всё равно увидел.
Виктор не уехал. До рассвета он вместе с инженером спускался в шахту и отмечал опасные участки. Перед уходом он подошёл к Анне.
— Я не жду прощения.
— Хорошо.
— Но я буду приходить на укрепление каждый день.
— Не ради меня.
— Ради тех, кого мог убить.
Анна кивнула, но не обняла его.
Так было честнее любых красивых слов.
Через неделю старую шахту закрыли навсегда. Не из-за громкого наказания и не потому, что кто-то произнёс правильную речь. Просто люди перестали покупать руду, рабочие забрали оборудование, а Виктор собственноручно передал землю деревне для заповедника.
Томас поправлялся быстро. Белая волчица больше не подходила к домам, но каждое утро появлялась у северного склона. Анна оставляла для неё мясо у камня, где когда-то нашла мальчика.
Однажды она спросила меня:
— Ты думаешь, она помнит ту ночь?
— Думаю, она помнит всех, кого спасла.
— А ты?
Я посмотрел на медный медальон у неё на шее.
— Я помню только, что однажды поднял ружьё на существо, которое пришло вернуть мне дочь.
Анна улыбнулась — осторожно, словно улыбка тоже требовала доверия.
Потом белая волчица вышла из елей и положила перед нами красную детскую варежку, найденную у старой осыпи.
Анна взяла её в ладони и сказала:
— Пойдём, папа. Марта оставила ещё один след.
