ЧАСТЬ 4
— Кто подал заявление? — спросил я.
Женщина на другом конце линии назвала имя.
Ди Скирлок.
Я посмотрел на неё. Она стояла у стены, прижимая ладонь к смятому стакану.
— Она сказала, что видела, как вы трясли ребёнка, — продолжила сотрудница. — Нам нужно немедленно поговорить с вами.
Кэштон усмехнулся.
— Вот видишь? Я предупреждал. Он не в себе.
Я не ответил. Перед глазами была Клемми — маленькая, неподвижная, с трубкой возле носа. Операционная уже готовилась. Врач объясняла Джей, что хирургам придётся закрепить бедренную кость тонкой пластиной, потому что одного гипса будет недостаточно.
Джей слушала, бледная, сжимая край халата.
— Я виновата, — прошептала она.
— Потом, — сказал я. — Сейчас нам нужна твоя подпись.
— Я подпишу всё.
Кэштон шагнул к ней.
— Джей, не делай глупостей. Мама спасает нас.
Она резко повернулась.
— Нет. Мама спасает тебя.
Ди вздрогнула, словно дочь ударила её.
Сотрудница службы опеки попросила меня не покидать больницу. Я передал ей телефон Нивеи, фотографии документов и снимок записки Шаннондои. Нивея стояла рядом, расправив плечи под своим выцветшим пальто.
— У меня есть ещё кое-что, — сказала она.
Она достала из жестяной коробки маленький ключ.
— Это от шкафчика на автовокзале. Кэштон хранил там вещи своего бывшего племянника. Я нашла ключ у него после той истории.
— Почему ты держала его столько лет?
— Потому что однажды поняла: люди вроде Ди не боятся чужих слов. Они боятся бумаг, которые нельзя сжечь.
Через час приехала женщина из службы опеки. Она выслушала меня, Джей и Шаннонду отдельно. Потом попросила позвать Ди.
Ди вошла в маленькую комнату для бесед и села напротив. Между нами стоял пластиковый стол, на котором лежала форма согласия на операцию.
— Я не хотела, чтобы Клемми пострадала, — сказала она.
— Но знала, что Кэштон её бил.
— Он был слабым. Он сорвался.
— Он не сорвался. Он делал это снова и снова.
Ди закрыла глаза.
— Если бы ферму забрали, у нас ничего бы не осталось.
— У Клемми тоже могло ничего не остаться.
Она посмотрела на меня, и в её лице впервые появилась не злость, а настоящий страх.
— Я думала, один тяжёлый случай заставит тебя уйти. Джей бы осталась со мной, Кэштон получил бы долю, а долги исчезли бы.
— Вы хотели уничтожить мою семью ради участка земли?
— Ради того, чтобы не потерять всё.
— Вы уже потеряли главное.
За дверью Джей плакала. Я вышел к ней, а Ди осталась под наблюдением сотрудников. Кэштон попытался уйти через запасной коридор, но Шаннонда преградила ему путь своей тростью.
— Отойди, старуха.
— Подойди ближе и скажи это врачу, — ответила она.
Он остановился.
В кармане его рубашки звякнули ключи от моей машины. Там же нашли папку Клемми и флакон успокоительного, который он собирался подмешать Джей, чтобы она подписала заявление о передаче временной опеки.
Это было неожиданным ударом даже для меня. Кэштон не просто хотел спрятать прошлое. Он собирался забрать дочь и представить меня опасным отцом.
Джей услышала это и закрыла лицо руками.
— Я сама отвозила Клемми к ним, — сказала она. — Я доверяла своей матери.
— Ты не знала всего.
— Но видела достаточно.
Я не стал спорить.
Когда Клемми увезли в операционную, мы остались в коридоре под зелёной лампой. Джей достала из кармана тонкую медную заколку в форме колоска — ту, которую Кэштон подарил ей на свадьбу.
— Он сказал, что это семейная вещь, — произнесла она. — А на самом деле она была куплена на деньги с того счёта.
— Продай её.
— Что?
— Оплати ею первое лечение. Остальное мы найдём честно.
Она посмотрела на меня.
— Ты ещё называешь это «мы»?
Я долго молчал.
— Я называю так только то, что касается Клемми.
Джей кивнула. Это был не жест примирения. Скорее признание того, что между нами теперь лежит не обида, а огромная работа, которую нельзя выполнить за одну ночь.
Операция длилась почти три часа. Когда врач вышла, на её маске блестели следы влаги.
— Кость закрепили. Опасность миновала. Восстановление будет долгим, но она будет ходить.
Я вошёл к дочери. На её ноге уже лежала белая повязка, а крошечные пальцы сжимали край медицинского одеяла.
Клемми открыла глаза.
— Привет, моя храбрая, — прошептал я.
Она не заплакала. Только пошевелила губами и сжала мой палец.
Утром Шаннонда попросила принести ей бумажную тарелку с завтраком. Медсестра удивилась, но принесла. Старуха положила на неё тост, взяла пластиковую вилку и постучала ею по краю.
Скрежет разнёсся по коридору.
Джей вздрогнула.
— Не надо, — попросила она.
Шаннонда подняла на неё глаза.
— Надо помнить звук, который они хотели превратить в обычный.
Кэштон потерял ферму ещё до того, как её имущество проверили: банк забрал участок за долги, а его мать подписала признание, чтобы прекратить попытку обвинить Кейджа. Но главное наказание для него оказалось не в бумагах.
Когда он узнал, что Джей отказалась от своей доли и передала документы на продажу, он закричал:
— Ты всё отдаёшь ему?
— Нет, — сказала она. — Я отдаю это лечение дочери.
Кэштон смотрел на неё так, будто впервые понял: земля, ради которой он ломал чужие кости, больше никому не принадлежит.
Ди позже попросила увидеть Клемми. Я не пустил её.
Не из мести.
Просто рядом с дочерью наконец должен был остаться человек, который не считал её частью сделки.
Нивея принесла мне из автовокзального шкафчика старую детскую фотографию. На ней был мальчик Кэштона, ещё живой и улыбавшийся, с красной деревянной машинкой в руке. На обороте стояла дата и короткая запись: «Он тоже просил, чтобы ему поверили».
Я передал фотографию службе опеки вместе с остальными бумагами.
А потом вернулся к Клемми.
Она спала, положив ладонь поверх белой повязки. На тумбочке лежала медная заколка в форме колоска — уже не подарок и не семейная реликвия, а оплата первого счёта за её спасение.
Я поднял её, и металл больно впился в ладонь.
Из соседнего коридора снова донёсся тихий стук пластиковой вилки о бумажную тарелку.
Клемми открыла глаза и прошептала:
— Папа, я дома?
Пропустили начало?
