ЧАСТЬ 4

Я поднялась из-за стола так резко, что стул ударился о стену.

— Где она?

— На старом складе аптеки, — ответил Рассел. — Она отказалась приезжать сюда.

Тревор шагнул ко мне.

— Я поеду.

— Нет.

— Это касается моего отца.

— Именно поэтому я не хочу, чтобы ты ехал туда в таком состоянии.

Он сжал письмо, и бумага хрустнула в его кулаке.

— Я имею право знать.

Я посмотрела на него. Передо мной стоял не мальчик, которого Дойл учил завязывать галстук, а взрослый мужчина в дорогом костюме, впервые увидевший цену собственной уверенности.

— Тогда поедешь молча и будешь слушать, — сказала я.

Бриджит осталась с родителями. Она сняла обручальное кольцо и положила его на стол рядом с сумочкой Камиллы.

— Я не знала, что он лгал, — сказала она.

— Но ты смеялась, — ответила я.

Бриджит опустила голову.

— Да. И мне за это стыдно.

Мы с Тревором вышли к машине. Рассел сел за руль. Утренний город был серым, но мне было не до него: в сумке лежали запонки Дойла, и их твёрдые края упирались в ладонь.

Склад находился за зданием бывшей аптеки. На ржавой двери ещё виднелась выцветшая эмблема — стеклянный флакон и буква «Д». Дойл сам выбрал её для первой вывески.

Марта ждала внутри, у металлического стола. Ей было за семьдесят, волосы она собрала в тугой узел, а на шее носила маленький медный свисток.

— Ты всё-таки приехала, — сказала я.

— Я слишком долго не приезжала.

Тревор смотрел на неё настороженно.

— Вы знали моего отца?

— Я знала человека, которым он был до того, как стал богатым. И знала, чего он боялся после.

Марта достала из папки копию старого договора.

— Вон украл деньги, но Дойл не уничтожил его. Он потребовал, чтобы тот каждый месяц возвращал долг и помогал фонду. Вон согласился. А через несколько лет начал присваивать себе заслуги.

— Почему отец позволил ему? — спросил Тревор.

— Потому что Вон однажды спас тебя.

Тревор замер.

Марта перевела взгляд на меня.

— После смерти Дойла ты не знала всего. В девятнадцать лет Тревор попал в аварию. Он был за рулём чужой машины. Вон приехал первым, вытащил его из салона и дождался скорой. Потом потребовал, чтобы Дойл не рассказывал, кто дал Тревору ключи.

Я почувствовала, как холодеют пальцы.

— Тревор был за рулём?

Мой сын побледнел.

— Я не помню…

— Помнишь, — тихо сказала Марта. — После аварии ты был напуган. Дойл заплатил за лечение, а Вон использовал этот поступок как повод войти в ваши дела.

Я повернулась к Тревору.

— Почему ты никогда мне не сказал?

Он с трудом поднял глаза.

— Потому что папа сказал, что ты не переживёшь ещё одну потерю. Я думал, что он просто хотел защитить тебя.

Марта покачала головой.

— Он защищал вас обоих. Но в письме есть ещё одно условие.

Она положила передо мной последний лист.

Дойл писал, что все средства Тревора будут доступны ему только после одного поступка: он должен будет самостоятельно вернуть деньги тем, кого обманул, и отработать год в благотворительной клинике, созданной на средства аптечного фонда.

Если он откажется, всё переходило не мне и не ему, а в этот фонд.

Тревор перечитал пункт дважды.

— Значит, ты можешь оставить мне деньги, если я выполню это?

— Нет, — сказала я. — Это может сделать только твой выбор.

— А если я не захочу?

— Тогда деньги уйдут туда, где они спасут людей, а не будут украшать свадьбы.

Он сел на складской ящик. На его дорогом рукаве осталась пыль.

— Я думал, что ты стыдишься меня, — прошептал он.

— Я стыдилась не тебя. Я стыдилась того, что сама научила тебя принимать любовь как услугу, за которую не нужно благодарить.

Тревор закрыл лицо ладонями.

Я не подошла к нему сразу. Некоторые расстояния нельзя убрать объятием.

Тем временем Рассел позвонил в банк и запустил отмену переводов. Пентхаус вернулся в фонд Дойла. Квартира в Эшвилле была выставлена на продажу. Бронь в Португалии отменили, а свадебный отель потребовал оплату напрямую от семьи Кастаянос.

Камилла пыталась остановить договор, но Бриджит сама подписала отказ от претензий. Вон не смог вернуть ни одного чека: часть денег уже ушла на его долги, а оставшееся имущество оказалось залогом по старому обязательству перед Дойлом.

Он потерял не только роскошную свадьбу дочери.

Он потерял право притворяться человеком, который всё построил сам.

Через два дня Тревор приехал ко мне без Бриджит. На нём была простая рубашка, а в руках — коробка с запонками.

— Ты оставила их у меня на свадьбе, — сказал он.

— Я забрала их перед тем, как уйти.

— Я знаю.

Он положил коробку на стол, но я не стала открывать.

— Бриджит подала на расторжение брака, — сказал он. — Она сказала, что не может жить рядом с человеком, который смеётся над матерью, чтобы понравиться её семье.

Я ничего не ответила.

— Я не прошу вернуть деньги, — продолжил он. — Я подписал бумаги фонда. Буду работать в клинике. И верну всё, что можно вернуть.

— Это не покупает прощение.

— Я знаю.

Вот тогда я поверила ему чуть больше, чем раньше. Не потому, что он раскаялся. А потому, что впервые не назвал раскаяние сделкой.

Он достал из кармана сложенный лист.

— Это список гостей. Я написал каждому, кто смеялся, что ты ничего не подарила. Я сказал правду.

— Какую именно?

— Что ты оплатила почти всё. И что я был настолько уверен в себе, что не заметил человека, который это делал.

Я открыла коробку. Запонки лежали на белой ткани. На одной блестела буква Д, на другой — Т.

— Твой отец хотел, чтобы ты носил их только после того, как поймёшь, что они означают, — сказала я.

— А я понял?

— Это должен решить не я.

Тревор взял запонку с его инициалом, но не надел. Он повернул её между пальцами, и маленькая царапина на серебре поймала свет.

— Можно я буду приходить в клинику вместе с тобой?

— Я там не работаю.

— Будешь работать со мной?

Я вспомнила Дойла, его аптечный склад, Марту с медным свистком и мальчика, который когда-то думал, что богатство — это когда отец просто может купить всё.

— Я помогу тебе один раз, — сказала я. — Показать, где лежат инструменты. Дальше ты сам.

На следующий день мы приехали в клинику фонда. Тревор стоял у стойки регистрации, пока пожилая женщина с рецептом в руках спрашивала, сможет ли получить лекарство в долг.

Он посмотрел на меня.

Я кивнула.

— Помоги ей оформить заявление, — сказала я.

— Я не умею.

— Поэтому и начнёшь учиться.

Он сел рядом с женщиной и стал разбирать бумаги. Неловко, медленно, без дорогого костюма и праздничного микрофона.

А я достала из сумки запонки Дойла и положила их на стойку между нами.

Тревор посмотрел на них.

— Почему ты всё-таки принесла их?

Я ответила не сразу.

Потом сказала:

— Потому что твой отец оставил тебе не богатство, Тревор. Он оставил тебе работу.