ЧАСТЬ 4
…я не сразу понял смысл её слов.
Клара смотрела на меня снизу вверх.
— Папа жив?
Я не ответил.
Фрэнк медленно опустил руку со стола. На его лице впервые появилась не злость, а настоящий страх.
— Это невозможно, — сказал он.
— Ты только что утверждал, что он погиб.
— Я видел машину.
— Но не тело.
Самуэль закрыл тетрадь и спрятал её под пальто.
— В клинику, — сказал он. — Немедленно.
Я не стал вызывать для Фрэнка охрану. Не стал оставлять его одного. Просто снял с него ключи от машины и передал их Самуэлю.
— Если он выйдет из здания, позвоните мне.
Фрэнк усмехнулся.
— Ты думаешь, это всё закончится тем, что ты увидишь сына и обнимешь его?
— Нет.
— Эдвард не тот человек, каким ты его помнишь.
— А ты не тот человек, каким я тебя считал.
Клара потянула меня за рукав.
— Я не хочу, чтобы он ехал с нами.
— Он не поедет рядом.
— Он всё равно знает, где мама.
Я посмотрел на Фрэнка.
— И поэтому он поедет в другой машине под присмотром охраны.
Фрэнк рассмеялся, но смех оборвался, когда за окном аптеки остановились два чёрных автомобиля моей службы безопасности. Он понял: впервые за много лет его слова больше не определяют маршрут.
В клинику мы приехали через девять минут.
Лео лежал под прозрачным колпаком, подключённый к кислороду. На его крошечной груди мерно поднималась белая ткань. Клара встала на носки и прижалась ладонью к стеклу.
— Он всегда так дышит?
— Нет, — ответила врач. — Ему станет легче. Но лекарства нужны регулярно.
Я кивнул.
— Он получит их.
— Не за деньги, — сказала врач. — За систему. Мы проверили документы. Ваша благотворительная клиника два года не закупала детские препараты, хотя счета были оплачены.
Я повернулся к Фрэнку, которого охранник ввёл в коридор.
— Что ты сделал с лекарствами?
Он молчал.
— Отвечай.
— Я направлял часть грузов туда, где они приносили больше прибыли.
— А детям говорил, что фонд пуст?
— Дети не знают, кто им должен.
Клара подняла голову.
— Мы знали. Мы ждали вас.
Эта фраза ударила сильнее любого обвинения.
Медсестра открыла дверь палаты напротив. На кровати лежал мужчина с впалыми щеками, седыми висками и длинным шрамом, уходившим от левого уха к подбородку.
Я узнал его не по лицу.
На запястье у него был тонкий кожаный ремешок с металлической застёжкой. Такой ремешок я подарил Эдварду на восемнадцатилетие, когда он впервые вышел со мной в порт.
Он открыл глаза.
— Папа?
Я остановился у кровати.
За семь лет я представлял эту встречу сотни раз. В моём воображении Эдвард вставал, обнимал меня и говорил, что всё кончилось.
Но он не встал.
Он попытался сесть, и я поддержал его за плечи.
— Не двигайся.
— Ты пришёл не один.
— Клара привела меня.
Эдвард посмотрел на девочку. Его лицо смягчилось.
— Ты сделала всё правильно.
Клара подбежала к кровати.
— Я нашла его.
— Я знал, что найдёшь.
Она обняла отца осторожно, будто боялась причинить ему боль.
Я стоял рядом, не зная, имею ли право прикоснуться к нему.
— Почему ты не вернулся? — спросил я.
Эдвард долго смотрел на меня.
— Я вернулся. Трижды.
— Фрэнк сказал, что ты погиб.
— В первый раз я пришёл к дому. Увидел его машину и ушёл. Во второй раз отправил тебе письмо через Самуэля. Фрэнк перехватил его. В третий раз я уже был слишком слаб, чтобы добраться до тебя.
— Ты мог позвонить.
— Он сказал, что рядом с тобой погибнет Эмили. А потом показал мне фотографии твоих складов и людей, которых ты считал друзьями. Я поверил, что ты выбираешь компанию, а не нас.
Я не стал защищаться.
— Я действительно слишком долго выбирал компанию.
Эдвард отвернулся к стене.
— Ты всегда думал, что если платить достаточно, люди будут честными.
— Я думал, что страх удерживает их от предательства.
— Страх удерживает только тех, кто уже решил предать.
В коридоре Фрэнк резко заговорил:
— Он всё равно не скажет тебе главного.
Охранник прижал его к стене.
— Что ещё? — спросил я.
Фрэнк посмотрел на меня с прежней уверенностью, будто всё ещё держал в руках последний козырь.
— Эдвард не был случайной жертвой. Он собирался уничтожить твой бизнес. Все документы у него. Если они попадут наружу, ты потеряешь всё.
Эдвард закрыл глаза.
— Документы не у меня.
Я повернулся к нему.
— Где они?
— В коробке с шоколадом.
Я вспомнил сорок три батончика и разрезанное дно.
Эдвард продолжил:
— Я спрятал копии в обёртках. Не потому, что хотел шантажировать тебя. Я знал: если Фрэнк увидит бумаги, он доберётся до Клары и Лео. Поэтому Мэйси отправила их через детей, когда поняла, что больше не может ходить.
— Мэйси — это твоя мать? — спросил я у Клары.
Она кивнула.
Эдвард сжал мою руку.
— Ей нужна операция. И тебе придётся решить, что делать с документами.
— Я уже решил.
— Не спеши. Там имена людей, которые стоят рядом с тобой. Если ты отдашь всё властям, рухнет не только Фрэнк. Рухнут больницы, склады, зарплаты, тысячи людей останутся без работы.
— А если спрятать бумаги, всё останется как прежде.
— Да.
Я посмотрел на Фрэнка.
Он ждал, что я выберу привычный путь: закрыть счета, купить молчание, уволить пару виновных и сохранить фасад.
Я достал телефон и позвонил председателю совета директоров.
— Заморозьте все счета фонда и компании. До утра передайте независимым аудиторам полный доступ к документам.
Фрэнк дёрнулся.
— Николас, ты не понимаешь, что подписываешь.
— Понимаю.
— Ты потеряешь всё.
— Возможно.
— Даже если отдашь бумаги, это не вернёт семь лет.
— Нет. Но хотя бы не украдёт следующие семь.
В коридоре появилась Эмили.
Она была бледной, с коротко остриженными волосами и капельницей в руке. Я узнал её по маленькому шраму над бровью: в детстве она упала с велосипеда и неделю сердилась на меня за то, что я смеялся.
Она остановилась в нескольких шагах.
— Ты стал старше, — сказала она.
Я почувствовал, как внутри поднимается стыд.
— А ты слишком долго болела одна.
— Я не хотела возвращаться без доказательств.
— Тебе не нужно было доказывать мне, что ты моя дочь.
— Я пыталась. Фрэнк каждый раз опережал меня.
Я подошёл ближе, но не коснулся её.
— Можно?
Эмили посмотрела на мою руку.
— Можно. Но не думай, что одного объятия хватит.
— Не думаю.
Она позволила мне обнять себя. Очень недолго. Потом отстранилась.
— Я хочу, чтобы фонд продолжил работать, но уже не под твоим именем.
— Почему?
— Потому что дети не должны платить за фамилию Моретти.
Я кивнул.
— Ты возглавишь его.
Эмили горько улыбнулась.
— Я едва стою на ногах.
— Тогда начнёшь с совета. Самуэль будет рядом. И врачи. Не Фрэнк.
Фрэнк дёрнулся к ней.
— Эмили, я спас тебя от него!
Она посмотрела на него спокойно.
— Ты спасал не меня. Ты спасал свою подпись.
Эта фраза окончательно разрушила его.
Охрана вывела Фрэнка в коридор. Там его ждали не мои люди, а представители финансового надзора, вызванные советом директоров. Я не просил их приходить. Эмили сделала это, пока я разговаривал с врачом.
— Ты сама позвонила? — спросил я.
— Да.
— Почему не сказала?
— Хотела увидеть, что ты сделаешь, когда рядом не будет никого, кто подскажет тебе правильный ответ.
Я посмотрел через стекло на Лео. Аппарат мягко отсчитывал каждый его вдох. Клара сидела возле палаты и держала в руках металлический жетон Эдварда.
— Я не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь простить меня, — сказал я.
— Я тоже не знаю.
— Что мне делать сегодня?
Эмили взглянула на коробку с оставшимися шоколадными батончиками. Её поставили на стул у стены, и серебристый скотч блестел под больничными лампами.
— Купи их все.
Я достал деньги.
— Все сорок три?
— Нет. Один оставь Кларе.
Я протянул ей купюры, но Эмили покачала головой.
— Не деньги. Попроси её самой выбрать.
Клара подошла к коробке, долго смотрела на ряды батончиков и взяла самый помятый, с разорванным уголком обёртки.
— Этот для папы, — сказала она.
Эдвард улыбнулся с больничной кровати.
— Я не люблю сладкое.
— Сегодня будешь любить.
Он взял батончик дрожащей рукой.
Я стоял рядом с ними, пока за стеной врачи готовили Эмили к операции, а внизу люди разбирали счета, которые я слишком долго не хотел видеть.
На обёртке шоколада осталась крошечная капля крови с пальца Клары. Она не заметила её. Эдвард заметил и осторожно стёр большим пальцем.
— Папа, — спросила Клара, — а теперь мы будем дома?
Эдвард посмотрел на меня.
Я ответил раньше него:
— Сначала мы заберём маму. Потом решим, где будет наш стол.
Клара кивнула и положила последний батончик рядом с больничным жетоном.
На металле всё ещё читалось имя Эдварда Моретти — человека, которого я семь лет оплакивал, пока он дышал в нескольких километрах от меня.
Пропустили начало?
