ЧАСТЬ 4
…Я перечитал сообщение трижды, прежде чем понял, что держу телефон слишком крепко. Пластиковый чехол хрустнул под пальцами.
— Что ещё? — спросила Линда.
Я показал экран.
Калеб резко поднялся.
— Это не имеет отношения к вам.
— Тогда поедем вместе, — сказал я.
— Ной, не делай глупостей, — вмешался отец.
— Глупостью было думать, что вы все эти годы не замечали, что происходит.
Мать вцепилась в край скатерти.
— Я поеду с тобой.
Я посмотрел на неё. В её голосе не было прежней мягкой настойчивости, которой она обычно прикрывала Калеба. Там звучала усталость.
— Зачем?
— Потому что я знаю, что лежит в магазине.
Калеб повернулся к ней так быстро, что стул ударился о стену.
— Мама.
Она вздрогнула.
— Ты обещал, что уничтожил это.
Вот тогда я понял: история была хуже, чем украденная гитара и поддельная жалоба.
Музыкальный магазин находился в старом кирпичном доме возле вокзала. Без четверти девять продавец уже собирался закрываться, но, увидев нас, отложил связку ключей. В воздухе пахло древесной пылью и металлическими струнами. За стеклом витрины лежали медиаторы, похожие на разноцветные рыбьи чешуйки.
— Вы Ной? — спросил продавец.
— Да.
Он посмотрел на Калеба.
— А вы тот самый человек, который принёс гитару?
— Я ничего не приносил, — ответил Калеб.
Продавец достал из-под прилавка картонную коробку, перевязанную бечёвкой.
— Я узнал инструмент по пластинке. Хотел вызвать владельца, но ваш брат сказал, что у него есть разрешение семьи. Потом он предложил мне продать ещё кое-что.
Он вынул из коробки маленький накопитель и папку с распечатками.
Мать тихо выдохнула.
Я открыл папку. На первой странице была таблица с моими песнями, датами публикаций и суммами пожертвований слушателей. На последней — письмо от Калеба к рекламодателю. Он писал, что я якобы психически нестабилен и что семья готова «урегулировать вопрос», если ему выплатят часть моих будущих доходов.
— Ты хотел получить деньги за то, чтобы объявить меня мошенником? — спросил я.
— Я хотел, чтобы ты вернулся в семью.
— За деньги рекламодателей?
— Я не думал, что всё зайдёт так далеко.
— Ты отправил видео родственникам. Ты украл гитару. Ты подал жалобу на мою песню. Куда, по-твоему, оно должно было зайти?
Он не ответил.
Продавец поставил гитару на стойку. На корпусе осталась свежая царапина, а латунная пластинка с цифрой семь была вывернута набок.
Я провёл по ней пальцем.
— Сколько вы хотите?
— Ничего. Я должен был вернуть её сразу, но испугался проблем.
— Проблемы уже пришли, — сказала Линда.
Мать положила ладонь на футляр.
— Ной, я знала про таблицу.
Я медленно повернулся к ней.
— Что?
— Калеб показывал её мне. Он собирал сведения о твоих доходах и говорил, что имеет право на часть денег, потому что ты вырос в нашей семье.
Отец, стоявший у двери, опустил голову.
— Я тоже знал.
Внутри меня будто лопнула последняя тонкая струна.
— Поэтому вы позвали меня на ужин?
— Мы хотели, чтобы ты помог ему открыть клинику, — сказал отец. — Он потерял шанс на медицинский колледж, но нашёл инвестора. Ему нужна была твоя известность.
— Не моя помощь. Моё имя.
Калеб сжал кулаки.
— Если бы ты просто дал мне денег, ничего этого не случилось бы.
Я посмотрел на него и вдруг увидел не победителя, а человека, который всю жизнь боялся оказаться обычным. Но страх не превращает кражу в любовь.
— Ты мог попросить, — сказал я.
— Ты бы отказал.
— Да. И это было бы честно.
На следующий день представитель компании получил папку Линды, расписку магазина и письмо от рекламодателя. Жалобу на песню отозвали. Выпуск восстановили, а соглашение с Калебом прекратили. Рекламодатель потребовал вернуть деньги, потому что понял: его пытались втянуть в семейный шантаж.
Я не стал превращать случившееся в публичное представление. Не назвал имён в сети и не выложил видео с камеры. Эти кадры были доказательствами, а не развлечением.
Но я отправил копии тем родственникам, которые называли меня неблагодарным. Под каждой фотографией написал одну строку: «Теперь вы знаете, почему я ушёл».
Некоторые не ответили. Двое попросили прощения. Тётя Линда пришла ко мне через неделю с новым футляром для гитары и пачкой старых писем, которые мать хранила в шкафу.
— Здесь твои тексты, — сказала она. — Я забрала их из дома, пока никто не успел выбросить.
Я перелистал страницы. Между ними лежала первая версия «Стеклянных домов», написанная в ночь моего восемнадцатилетия.
Мать пришла одна. Без контейнеров с едой и без оправданий.
— Я не прошу тебя вернуться, — сказала она.
— Хорошо.
— Я хочу продать дом и выплатить тебе свою часть денег за всё, что мы сделали с твоими записями. Не потому, что ты обязан меня простить. А потому, что долг остаётся долгом.
Я долго смотрел на неё.
— Отдай деньги Линде. Она годами платила за ваше молчание.
Мать кивнула. Это было первое решение, которое она приняла не ради Калеба.
Калеб не пришёл. Его будущая клиника закрылась ещё до открытия: инвестор отказался от сделки, а медицинский колледж потребовал объяснить поддельные документы о волонтёрской работе. Я узнал об этом не от родителей, а из письма его бывшего наставника, который нашёл моё имя в папке с жалобой.
Он написал: «Ваш брат действительно помогал в нашей благотворительной столовой. Но позже стал вписывать себя в отчёты за чужие часы».
Я не почувствовал радости.
Только усталость.
Через месяц я выступал в маленьком зале при той самой кофейне, где когда-то работал. На сцене стояла возвращённая гитара. Царапина на корпусе никуда не делась, и латунная пластинка всё ещё была вывернута.
Линда сидела в первом ряду. Рядом оставили свободное кресло для матери, но она не пришла.
Перед последней песней я достал из кармана старую фотографию, ту самую, что Калеб оставил на кухонном столе. На обороте всё ещё читалось детское: «Братья навсегда».
Я не порвал её.
Просто перевернул лицом вниз и положил рядом с микрофоном.
— Эта песня называется «Стеклянные дома», — сказал я залу. — Она о том, что некоторые стены строят не из кирпича.
Пальцы легли на струны.
Когда прозвучал первый аккорд, царапина на корпусе поймала свет прожектора. Она больше не выглядела следом чужого нападения. Она стала частью инструмента, частью звука, частью истории, которую уже нельзя было украсть.
После выступления ко мне подошёл мальчик лет двенадцати с самодельным блокнотом.
— А можно спросить? — сказал он. — Если вашу песню кто-то испортил, почему вы всё равно её играете?
Я посмотрел на латунную цифру семь.
— Потому что он испортил гитару, но не написал эту песню.
Мальчик улыбнулся и раскрыл блокнот.
А я снова взял аккорд, который когда-то записал в ночь отменённого дня рождения, и зал запел вместе со мной.
Пропустили начало?
