ЧАСТЬ 4
— Кому принадлежит подпись? — спросила я.
Рэндольф прикрыл ладонью трубку.
— Дэвиду Мерсеру.
Имя ударило сильнее, чем я ожидала. Дэвид был лучшим другом Уоррена со студенческих лет. Именно он помогал ему вести строительную компанию, именно он сидел рядом со мной в часовне после похорон и говорил, что Бриэль «сломлена горем».
Я посмотрела на Клару.
Она опустила глаза.
— Он приезжал к Уоррену в ночь перед смертью, — сказала она. — И привёз Бриэль.
Бриэль резко повернулась к ней.
— Замолчи!
Клара вздрогнула, но не отступила.
— Я молчала почти год. Больше не буду.
Рэндольф включил настольную лампу. Жёлтый свет лёг на оригинал распоряжения, тетрадь и заявление из банка.
— Дэвид не просто подписал документ, — сказал он. — Он выступил свидетелем при оформлении поддельного завещания. А затем получил от Бриэль долю за помощь.
— Вы ничего не докажете, — прошипела Бриэль.
— Уже доказано достаточно, — ответил Рэндольф. — Ваша подпись в банковской квитанции, записи нотариальной книги и показания Клары совпадают по времени.
Я смотрела на человека, который обещал Уоррену заботиться обо мне после его смерти. Он не пришёл в контору. Он позвонил через несколько минут.
— Дэвид, — сказала я, когда Рэндольф передал мне трубку. — Ты подал заявление в банк?
На другом конце повисло дыхание.
— Тереза, вы не понимаете всей картины.
— Тогда объясни.
— Уоррен должен был мне деньги. Большие деньги. Компания разваливалась, а он собирался всё закрыть. Бриэль предложила выход.
— Выход для кого?
— Я не хотел его смерти.
Бриэль стиснула кулаки.
— Не слушай его! Он сам всё придумал!
— Ты сказала, что Уоррен уже подписал бумаги, — ответил Дэвид. — Ты сказала, что он оставил нам всё.
Бриэль побледнела.
— Замолчи, Дэвид.
— Ты обещала мне долю в доме. А потом перевела деньги только себе.
Связь оборвалась.
Несколько секунд никто не двигался. За окном стучал дождь по металлическому козырьку, и каждый удар звучал как отсчёт.
Я открыла письмо Уоррена.
«Мама, я знаю, что слишком долго просил тебя терпеть. Это моя вина. Я думал, что смогу защитить тебя деньгами и бумагами, но понял: защищать нужно было раньше. Если ты читаешь это, не возвращайся в тот дом ради воспоминаний. Возьми только то, что поможет тебе жить без страха».
У меня задрожали руки.
— Он знал, что умрёт? — спросила я.
Рэндольф кивнул.
— Врачи дали ему несколько недель. Он прожил меньше.
Бриэль засмеялась — коротко, нервно.
— Значит, вот чего он хотел? Оставить меня ни с чем?
— Нет, — сказала я. — Он хотел, чтобы ты перестала распоряжаться чужой жизнью.
— Ты думаешь, ты справишься с этим имуществом? Ты даже не знала, где он хранил документы!
— Зато я знаю, где он прятал правду.
Эта фраза остановила её.
Рэндольф позвонил в банк и передал им оригинал распоряжения. Перевод Бриэль не исчез, но его связали с фондами, предназначенными для лечения Уоррена. Деньги нельзя было тратить на свадьбы, украшения или дом. Бриэль пришлось вернуть сумму, которую она ещё не успела потратить. Дэвид согласился письменно подтвердить всю схему, когда понял, что Бриэль собиралась переложить вину на него.
Я не присутствовала ни на одном заседании и не хотела превращать смерть сына в бесконечную войну. Рэндольф всё оформил через банк и нотариальную палату. Поддельное завещание признали недействительным, а дом вернули в управление фонда.
Но я не стала возвращаться туда жить.
Через три дня я приехала в Майерс-Парк вместе с Кларой. Бриэль стояла в прихожей среди коробок. На стене всё ещё висел портрет Уоррена, который она не позволила мне взять после похорон.
— Ты заберёшь его? — спросила она.
Я сняла фотографию.
— Нет. Оставлю.
Она нахмурилась.
— Почему?
— Потому что он построил этот дом не для того, чтобы ты владела им. И не для того, чтобы я каждый день боялась здесь дышать.
Клара принесла из кладовой папку с проектами. Среди них был последний план Уоррена: он хотел превратить домик в горах в место временного проживания для матерей, чьи дети проходили тяжёлое лечение. Внизу стояла его подпись, а рядом — мой старый рецепт яблочного пирога, который он зачем-то прикрепил к чертежу.
Я рассмеялась сквозь слёзы.
— Он даже в серьёзный проект умудрился добавить пирог.
Клара улыбнулась.
— Он говорил, что без запаха выпечки люди не верят в добрые намерения.
Бриэль смотрела на план, потом на меня.
— Я всё испортила, — сказала она.
Я не стала утешать её.
— Ты украла у него последние месяцы. Но ещё можешь вернуть деньги тем, кому они предназначались.
— А если я не смогу?
— Тогда хотя бы не прячься за его именем.
Она впервые посмотрела не на меня, а на портрет Уоррена.
Через неделю мы начали ремонт домика. Электрик нашёл под полом ещё одну пустоту, но там лежали не деньги и не бумаги — только жестяная коробка с семенами лаванды и записка: «Для мамы. Посадить у крыльца, когда станет не страшно возвращаться».
Я отвезла коробку в город и посадила семена возле дома фонда, где теперь хранились документы Уоррена. Клара принесла маленькую лопату. Рэндольф пришёл с термосом кофе. Даже Дэвид прислал подписанное признание и чек на оставшуюся долю денег.
Бриэль не приехала.
Но через несколько дней она перевела на счёт фонда всё, что получила незаконно, до последнего доллара. Не из раскаяния, как она написала Рэндольфу, а потому что знала: иначе имя Уоррена навсегда останется для неё прикрытием.
Я не простила её сразу. Может быть, не прощу до конца.
Зато однажды вечером поставила на полку в домике тот самый медный ключ. Рядом лежала фотография сына и первый горшок с лавандой.
На обороте фотографии Уоррен когда-то написал: «Мама, если я не успею закончить, закончи за меня».
Я провела пальцем по этим словам и услышала, как за стеной Клара зовёт новых жильцов к ужину. В печи потрескивали дрова, а на столе остывал яблочный пирог по моему старому рецепту.
Я достала из кармана план домика, развернула его и сказала вслух:
— Уоррен, двери открыты. Мы успели.
Пропустили начало?
