ЧАСТЬ 4
Слова Ларина повисли в прихожей, как незакрытая дверь.
— Что значит «указал его отцом»? — спросила я.
— В клинике говорят, что Жанна принесла заявление на оформление документов ещё месяц назад. Но сегодня она позвонила и попросила всё остановить.
Жанна прижала руку к животу.
— Я не знала, что он подделывал бумаги, — сказала она. — Но знала, что ребёнок не его.
Глеб дёрнулся.
— Замолчи.
— Я молчала восемь месяцев, — ответила она. — Больше не буду.
Следователь Орлова посмотрела на неё внимательно.
— Вы готовы дать объяснение?
Жанна кивнула.
— Да.
Глеб впервые перестал командовать.
Он звонил всем подряд, пока его выводили из квартиры. Сначала своему адвокату, потом начальнику, потом человеку, который якобы занимался продажей. Никто не приехал. Адвокат ответил один раз и сказал, что расторгает договор, потому что Глеб скрыл от него факт подделки нотариального документа.
— Вы не можете меня бросить, — кричал Глеб в телефон.
— Могу, — спокойно ответил адвокат. — И уже бросил.
В подъезде хлопнула дверь.
Я осталась у книжной полки, рядом с мигающей камерой. Ларин выключил запись и аккуратно положил ноутбук на стол.
— Вам лучше сохранить всё на нескольких носителях, — сказал он. — И не разговаривать с ним наедине.
— Он больше не войдёт сюда.
— Теперь это можно обеспечить официально.
Через два часа в квартире стало непривычно тихо. Коробка с кроваткой всё ещё стояла у стены. Один угол картона промок и потемнел. Рядом лежал ремешок от дорожной сумки Глеба, который он так и не успел застегнуть.
Я включила запись ещё раз.
На экране Глеб сидел в чужом кабинете и говорил, что я всегда боюсь скандалов.
Его голос звучал уверенно.
Слишком уверенно.
Я слушала, как он придумывает мою слабость, и вдруг поняла: он не просто обманывал меня. Он годами рассказывал мне, кто я такая, пока я почти не поверила.
На записи мужчина спросил:
— А если она подаст в суд?
Глеб ответил:
— Она не умеет бороться.
Я остановила видео.
— Умею, — сказала я пустой комнате.
На следующий день Орлова приехала за документами. Мы сидели на кухне, где ещё утром Глеб требовал составить график пользования ванной.
— Вам придётся пройти почерковедческую экспертизу, — объяснила следователь.
— Пройду.
— Покупатель готов подтвердить, что не знал о подделке. Агентство передало нам переписку.
— А Жанна?
— Она свидетель. Ей тоже предъявят вопросы, но пока она сотрудничает.
Я кивнула.
Мне не хотелось торжества.
Мне хотелось, чтобы этот человек больше не мог назвать мою квартиру общей только потому, что прожил в ней несколько лет.
Через неделю суд избрал Глебу меру пресечения. Продажу остановили, запись о переходе права аннулировали, а поддельное согласие признали ничтожным. Бабушкина квартира осталась моей.
Глеб пытался вернуть контроль даже из-под подписки о невыезде.
Сначала прислал цветы.
Я не открыла дверь.
Потом передал записку через общего знакомого: «Давай поговорим по-человечески».
Я вернула её нераспечатанной.
Третья попытка была почти убедительной. Он написал, что раскаивается, что Жанна его предала, что ребёнок действительно не его, что он потерял всё из-за одной ошибки.
Я прочитала сообщение в метро и убрала телефон.
Это была не одна ошибка.
Это были месяцы лжи, поддельные бумаги, чужая подпись, беременная женщина в моей прихожей и уверенность, что я испугаюсь собственной правды.
Жанна родила девочку через пять недель. Её настоящего отца она не назвала. Мы больше не стали близкими, но однажды она пришла ко мне с маленьким свёртком и сказала:
— Я хотела поблагодарить вас. Если бы вы открыли дверь и промолчали, я бы всю жизнь жила в его лжи.
— Вы сами решили сказать правду.
— После того как увидела запись.
Я посмотрела на ребёнка. Девочка спала, сжав крошечный кулак.
— Пусть у неё будет другая жизнь.
— Будет, — ответила Жанна.
Время не исправило всё сразу.
Первые недели я просыпалась от любого звука в замке. Проверяла цепочку. Смотрела на лестницу через глазок. Однажды среди ночи мне показалось, что в коридоре стоит Глеб, и я долго не могла заставить себя выйти из спальни.
Потом я сменила замок.
Покрасила стены в комнате с балконом.
Убрала из шкафа его вещи и передала их в благотворительный пункт. Среди них нашёлся старый свитер, который он носил в первые годы нашего брака. Я не стала его нюхать и вспоминать. Просто сложила в пакет.
Через три месяца я устроилась в городскую библиотеку. Работала с архивами, наклеивала новые карточки на книги, помогала школьникам искать материалы для проектов. Мне нравилось, что там всё имело своё место и каждое имя можно было проверить по каталогу.
По утрам я покупала кофе у женщины возле остановки. Она запомнила, что я не добавляю сахар.
По вечерам на балконе росли базилик и мята.
Однажды выпал первый снег. Я стояла у окна и смотрела, как белые хлопья ложатся на подоконник. Телефон завибрировал.
Сообщение от Глеба.
«Я получил решение. Срок будет небольшим. Я могу всё объяснить. Давай встретимся в квартире. В нашей квартире».
Я долго смотрела на последнюю фразу.
Потом набрала ответ:
«Это больше не наша квартира. И разговора не будет».
Он сразу позвонил.
Я не взяла трубку.
Позвонил ещё раз.
Я выключила звук и пошла на кухню. На холодильнике висел рисунок, который принесла мне племянница: дом с жёлтыми окнами, дерево и маленький трамвай на дороге. Она сказала, что нарисовала его, потому что теперь у меня «самый спокойный дом на свете».
Я сняла со связки тот самый латунный трамвай. Положила его рядом с рисунком.
Когда-то я держалась за него, чтобы не рассыпаться.
Теперь он просто лежал на столе, тёплый от моей ладони.
В тот вечер я впервые не проверила замок дважды.
За окном шёл снег.
В квартире было тихо.
И эта тишина больше не пугала меня.
Я выключила свет, оставив гореть маленькую лампу в прихожей. Её жёлтое сияние легло на латунный трамвай, и вмятина на его крыше стала похожа на крошечный след дороги.
Я улыбнулась.
Дом остался там, где всегда был.
А я наконец вернулась в него сама.
Пропустили начало?
