ЧАСТЬ 4
В палате у Наоми горел только один светильник. Он отбрасывал жёлтый круг на белую простыню, капельницу и пластиковую коробку с лекарствами.
Я вошёл первым. Марта осталась в коридоре с Лив, а Томас ждал у лифта, прижимая к груди свой кожаный журнал.
Наоми сидела, опираясь на подушки. Она стала тоньше, чем в моей памяти. Волосы были собраны на затылке, под глазами лежали тени, но серо-зелёный взгляд оставался прежним.
— Ты действительно приехал, — сказала она.
— Я бы приехал пять лет назад, если бы знал, куда.
Она посмотрела на папку в моей руке.
— Виктор всё рассказал?
— Он показал мне только то, чего боялся.
Наоми усмехнулась без радости.
— Тогда он по-прежнему ничего не понял.
Из-за ширмы раздался звук кресла. Я обернулся.
На нём сидел мой отец.
Андрей Вейл выглядел старше, чем утром. Серый костюм, трость между коленями, на запястье знакомые часы с треснувшим стеклом. Именно он пять лет назад сказал мне, что Наоми уехала добровольно.
— Папа, — произнёс я.
Он не поднял взгляда.
— Я пришёл не оправдываться.
— Тогда зачем?
— Чтобы отдать тебе то, что удерживал слишком долго.
Он достал из внутреннего кармана плоский кожаный футляр и положил на тумбочку. Внутри лежал старый нотариальный бланк с печатью.
Я развернул его.
Это был не брачный договор.
Это было заявление о передаче акций Наоми, подписанное за день до нашего исчезновения из моей жизни.
Внизу стояла подпись моего отца.
— Ты подписал его за меня? — спросил я.
— Я заставил Виктора подготовить бумаги. Думал, что так удержу компанию в семье.
— А Наоми?
Отец сжал ручку трости.
— Я сказал ей, что ты выбрал компанию. Потом Виктор показал ей поддельное письмо. Я не остановил его.
Наоми закрыла глаза.
— Ты приходил ко мне в больницу, — прошептала она. — Каждый месяц. Почему ни разу не сказал правду?
— Потому что после первого обмана уже невозможно было признаться без разрушения всего.
— Ты разрушил всё именно поэтому.
Я почувствовал, как в груди поднимается злость. Она была горячей, почти знакомой, но рядом с ней стояло другое чувство: усталость человека, который пять лет нёс чужую ложь и принимал её за собственную вину.
— Где Лив? — спросила Наоми.
— В коридоре с Мартой.
— Приведи её.
Я вышел. Лив сидела на полу, раскладывая фломастеры по цветам. Она подняла голову.
— Мама сердится?
— Она ждёт тебя.
— А ты уйдёшь?
Вопрос был детским, но я ответил не сразу. Не потому, что не знал ответа. Потому что понял: ей нужен не красивый ответ, а такой, который можно проверить завтра утром.
— Я останусь рядом, пока ты сама не попросишь меня уйти.
Лив взяла меня за палец.
— Тогда пойдём.
Когда мы вошли, Наоми заплакала. Лив забралась к ней на кровать, а я остановился у стены.
— Это папа? — спросила девочка.
Наоми посмотрела на меня.
Я не вмешался.
— Да, — сказала она. — Это твой папа.
Лив долго разглядывала моё лицо, потом коснулась пальцем подбородка.
— У тебя такая же ямочка.
— Я знаю.
— Ты правда не сбегал?
Я опустился на колено перед кроватью.
— Я ушёл, потому что поверил в ложь. Это была моя ошибка. Но от тебя я не уходил.
Лив подумала и кивнула, словно занесла ответ в невидимую тетрадь.
— Тогда завтра ты нарисуешь со мной башню.
— Завтра нарисую.
В коридоре раздались быстрые шаги. Виктор появился у двери, за ним — двое членов совета директоров. Он успел вызвать их, надеясь превратить семейную историю в деловой спор.
— Александр, мы можем решить всё без скандала, — сказал он. — Ты подпишешь передачу контрольного пакета, а я прекращу разговоры о старых документах.
Наоми прижала Лив к себе.
Я вышел в коридор и закрыл за собой ширму, чтобы девочка не слышала.
— Ты всё ещё торгуешься?
— Компания развалится без меня.
— Нет. Она развалится, если останется у человека, который выводил деньги.
Один из членов совета, Сэмир Холт, раскрыл папку.
— Мы проверили переводы, — сказал он. — Виктор вывел почти семь миллионов. Но это не самое худшее.
Он передал мне лист.
— Последний перевод ушёл сегодня утром на счёт, оформленный на имя Андрея Вейла.
Я медленно повернулся к отцу.
Он сидел в кресле и смотрел на свои часы.
— Ты знал? — спросил я.
— Я получил деньги как плату за молчание.
Виктор резко повернулся к нему.
— Ты обещал, что ничего не расскажешь!
— Я обещал сохранить компанию, — ответил отец. — Но Лив не является частью вашей сделки.
Это был неожиданный удар. Не оправдание. Не раскаяние. Поступок, который пришёл слишком поздно, но всё-таки требовал цены.
Отец снял часы с треснувшим стеклом и положил их на столик.
— Я продам квартиру и верну всё до последнего цента, — сказал он мне. — Не ради прощения. Чтобы деньги не стали последней вещью, связывающей меня с вами.
Виктор засмеялся.
— Ты думаешь, признание старика что-то изменит?
Сэмир поднял глаза.
— Уже изменило. Совет отменяет сделку. А страховая компания получила копии документов час назад.
Виктор побледнел.
— Ты не мог.
— Мог, — сказал я. — Но не я начал говорить. Ты сам пришёл в архив и признал, что подготовил документы.
Томас показал из-за плеча кожаный журнал.
— И я записал дату вашего визита к нотариусу в тот же день.
Виктор посмотрел на дверь, но Сэмир встал перед ним.
— Не беги. Все выходы заняты людьми, которым ты должен деньги.
Я не стал слушать их дальше. Вернулся в палату.
Наоми держала Лив за руку. Девочка рисовала на больничном бланке три фигуры: себя, маму и высокого мужчину со странными глазами.
— Ты оставишь компанию? — спросила Наоми.
— Нет. Но я разделю её. Продам башню, закрою долги и передам часть акций в фонд для детей, которым скрывают лечение из-за денег.
— Это не вернёт пять лет.
— Нет.
Я сел рядом с кроватью.
— И я не прошу тебя забыть их.
Наоми долго смотрела на меня.
— А чего ты просишь?
— Разрешить мне каждый день доказывать Лив, что я её отец. А тебе — не верить мне сразу.
Она отвернулась к ребёнку.
— Завтра в девять у неё обследование.
— Я буду в девять.
— Восемь сорок пять.
— Восемь сорок пять.
Лив подняла рисунок.
— А башню мы нарисуем после обследования.
— Нет, — сказала Наоми. — До обследования. Чтобы папа не успел снова превратить всё в работу.
Я рассмеялся. Смех вышел хриплым и непривычным, но Лив улыбнулась.
За стеклом Виктор спорил с членами совета, Андрей отдавал Сэмиру ключи от банковской ячейки, а Томас переписывал в журнал ещё одну дату — дату, когда ложь наконец перестала быть сильнее людей.
Я достал из папки фотографию младенца, которую Марта подняла в самолёте. На обороте была дата рождения Лив и короткая приписка Наоми: «Если он когда-нибудь узнает, пусть знает: я ждала не денег».
Я передал фотографию ей.
— Я знаю, — сказал я.
Наоми не ответила. Она положила снимок рядом с детским рисунком и накрыла его ладонью.
А Лив, не отрываясь от своих фломастеров, строго сказала:
— Папа, у тебя башня кривая.
Я посмотрел на нарисованный небоскрёб, который действительно заваливался набок.
— Значит, придётся остаться и исправить.
