ЧАСТЬ 4
Кровь на стоянке оказалась не концом, а следом, который Лукас оставил намеренно.
Кравцов приказал всем оставаться в доме, но я уже не слышала его. В голове стучала одна мысль: мой сын очнулся, дошёл до клиники, спас детей и снова исчез.
— Он ранен, — сказала я. — Мы должны его найти.
— Найдём, — ответил Кравцов. — Но сначала нужно понять, куда он пошёл.
Софья разложила на кухонном столе бумаги. Между ними была карта города, испачканная чем-то тёмным. На краю карты Лукас нарисовал три короткие линии.
Я узнала место сразу.
Старый железнодорожный депо у реки. Там мой отец когда-то ремонтировал грузовые вагоны. После его смерти здание закрыли, но Лукас в детстве часто прятался там от дождя. Он говорил, что ржавые вагоны похожи на огромных спящих зверей.
— Беляев тоже знает это место? — спросила я.
Софья покачала головой.
— Нет. Лукас никому его не называл.
— Тогда поедем.
— Вы не поедете одна, — отрезал Кравцов.
Через двадцать минут мы подъехали к депо. Снег там лежал неровными полосами, а между рельсами торчали сухие стебли репейника. Я первой увидела отпечатки обуви. Они тянулись к старому вагону с выбитым окном.
Внутри пахло железом, пылью и лекарством.
— Лукас? — крикнула я.
В ответ раздался слабый стук.
Мы нашли его под деревянной платформой. Он лежал на боку, прижимая ладонь к плечу. Лицо было бледным, губы сухими, но глаза открытыми.
— Мама… — прошептал он.
Я опустилась рядом и коснулась его щеки. Она была ледяной.
— Ты живой.
— Я обещал вернуться.
— Почему ты не пришёл три года назад?
Лукас закрыл глаза.
— Потому что не помнил твоего имени. После аварии я знал только одно: детей нельзя отдавать Беляеву. Когда память вернулась, он держал меня в закрытом отделении. Я сбежал зимой, но следил за клиникой. Мне нужно было доказательство.
— А близнецы?
— Их мать умерла после родов. Она успела передать мне имена людей, которые собирались купить детей. Я вывез их ночью. Куртка была единственным местом, где можно спрятать список.
Я сжала его пальцы.
— Ты мог позвонить мне.
— Мог. Но Беляев следил за каждым, кто приближался ко мне. Я боялся, что он придёт к тебе.
Снаружи хлопнула дверь вагона.
Кравцов поднял руку.
— Тихо.
В проёме появился Беляев. Он держал в руке папку, а за ним стоял мужчина в форме охранника.
— Отдайте документы, — сказал Виктор. — И я оставлю вас в живых.
Лукас попытался подняться.
— Ты уже оставил слишком много людей в живых, чтобы они могли говорить.
Беляев направил на него оружие.
— Ты всегда был глупым мальчишкой.
— Нет, — сказала я. — Глупо было думать, что мать не узнает почерк собственного сына.
Я подняла список, который Софья успела взять из папки. На каждой странице стояли даты, суммы и фамилии. Но внизу последнего листа была подпись не Беляева.
Там стояла подпись главы благотворительного фонда, который три года финансировал поиски Лукаса и собирал пожертвования от всего города.
Кравцов быстро прочитал фамилию и посмотрел на меня.
— Это не просто дело Беляева. Он работал на фонд Лукаса. Они собирали деньги под видом поисковой кампании и одновременно прикрывали незаконные передачи детей.
Я почувствовала, как внутри всё обрушилось. Три года люди переводили деньги на поиски моего сына, а те, кто обещал помочь, знали, где он лежит.
Беляев дёрнулся к выходу, но Софья ударила его металлическим костылём по руке. Оружие упало между рельсами. Охранник отступил, увидев направленный на него пистолет Кравцова.
— На колени! — приказал сержант.
Виктор посмотрел на меня.
— Если посадите меня, детей заберут. У них нет документов. У них нет матери.
Я ответила не сразу.
— У них есть я.
— Вы ничего не знаете о них.
— Зато знаю, каково это — ждать ребёнка, который должен был вернуться.
Лукас с трудом сел.
— Мама, не отдавай их никому.
— Не отдам.
Дальше всё произошло быстро. Кравцов вызвал медицинскую бригаду, Софья передала ему журналы клиники, а Беляеву пришлось объяснять каждую подпись, каждый перевод и каждую дату. Фонд заморозили в тот же день. Семьи, чьи имена стояли в списках, начали искать по всей стране. Некоторые родители не знали, что их дети были записаны под чужими номерами.
Но самое тяжёлое ждало меня в больнице.
Лукас лежал под капельницей. На его плече была повязка, а возле кровати стояла люлька с близнецами. Девочка держала его за палец. Мальчик спал, нахмурив крошечные брови.
— Ты правда хочешь оставить их? — спросил Лукас.
— Я хочу, чтобы они остались там, где их не будут продавать.
— А если им найдут родственников?
— Тогда мы узнаем правду. Но пока они будут со мной.
Он долго смотрел на детей.
— Я думал, ты будешь злиться.
— Я злюсь, — сказала я. — За каждый день, когда хоронила тебя в мыслях. За каждую ночь, когда оставляла свет в твоей комнате. Но ты вернулся не с пустыми руками.
— Я вернулся к тебе.
— Нет, Лукас. Ты вернулся к ним. Я просто была человеком, которому ты доверил их.
Он отвернулся, и я увидела, как дрогнули его плечи.
Через несколько дней следователи подтвердили: мать близнецов действительно умерла после родов, а её сестра нашлась в другом городе. Она не могла сразу забрать детей, но подписала согласие, чтобы они временно жили у меня. Лукас стал свидетелем по делу фонда. Софья получила защиту и сама открыла маленький приют для женщин, которым некуда было идти.
Нина Павловна пришла ко мне с тем самым пустым пакетом, который уронила на крыльце.
— Я должна была сказать раньше, — прошептала она.
— Да.
— Простишь?
Я посмотрела на её дрожащие руки.
— Я не знаю. Но теперь ты можешь говорить правду каждый день.
Она кивнула и оставила на столе связку старых ключей от гаражей. Именно там, по её словам, в ночь исчезновения Лукаса Беляев прятал машину.
Лукас вернулся в свою комнату не сразу. Он попросил убрать с кровати коробки с его вещами, но школьный рюкзак оставил. В разорванном кармане больше не было списка — только обрывок нитки, которой я когда-то зашивала куртку.
Однажды утром он вошёл на кухню с двумя бутылочками и спросил:
— Мам, как их назовём?
Я посмотрела на девочку, потом на мальчика.
— Имена должны быть не номерами.
— Тогда выбирай ты.
Я назвала девочку Верой. Мальчика — Львом. Не потому, что они должны были символизировать что-то большое. Просто эти имена подходили детям, которые пережили ночь, холод и чужую жадность.
Лукас улыбнулся впервые за долгое время.
А потом девочка сжала его палец и произнесла свой первый звук — короткий, хриплый, почти сердитый.
Лукас посмотрел на неё и тихо сказал:
— Я больше никуда не уйду.
Из разорванного кармана зелёной куртки выпала последняя записка, которую мы не заметили. На ней было всего четыре слова:
«Спасибо, что дождалась, мама».
Я прижала бумагу к груди, а из соседней комнаты донёсся голос Лукаса:
— Марина, Вера снова держит меня за палец!
И я ответила ему через весь дом: «Пусть держит, сынок. Теперь ей есть за кого держаться».
Пропустили начало?
