ЧАСТЬ 4 — Перед помолвкой я встретил четырёх мальчиков с моим лицом, а голос их матери заставил меня побледнеть

ЧАСТЬ 4

Я не стал спрашивать, куда именно был куплен билет.

Я уже знал ответ.

В семье Моретти детей не прятали в безопасных местах. Их прятали там, где никто не мог задавать вопросов.

— Уберите руки от двери, — сказал я охранникам.

Один из них посмотрел на Рикардо.

— Вы слышали, — бросил я. — Я сказал убрать руки.

Мужчина отступил. Второй достал телефон, но я перехватил его взгляд.

— Позвони управляющему и скажи, что самолёт не взлетит.

— Господин Моретти, у меня приказ вашего отца.

— А у меня есть подпись владельца фонда, — ответил я. — И она стоит выше приказов.

Я позвонил управляющему сам.

— Заморозь все переводы с семейных счетов, — сказал я.

— Доминик, это война.

— Нет. Война началась шесть лет назад. Сегодня я просто перестал делать вид, что не слышу выстрелов.

Рикардо ударил тростью по полу.

— Ты уничтожишь имя Моретти из-за женщины и четырёх детей.

— Нет. Я уничтожу ложь, которой вы это имя прикрывали.

Лео держал Еву за пальцы. На его свитере всё ещё торчала белая нитка. Я заметил, как он нервно пытается спрятать её под воротник, и вдруг понял, что это движение он унаследовал не от меня. Дети наследуют не только лица. Иногда они наследуют страх.

— Ева, — сказал я, — где они будут через час, если мы не успеем?

Она посмотрела на Рикардо.

— В закрытом пансионате в штате Вермонт. Туда уже отправили документы на опеку.

— Кто подписал?

— Твой дед.

Рикардо сжал рукоять трости.

— Он пытался сохранить им жизнь.

— От кого?

Рикардо промолчал.

И тогда случился неожиданный поворот. Из-за его плеча вышла невысокая женщина в форме ресторана. Я узнал её не сразу. Это была Марта, бывшая помощница моего отца. В детстве она приносила мне горячий шоколад, когда в кабинете взрослых начинались разговоры, после которых слуги переставали смотреть друг другу в глаза.

Марта держала в руках плоскую металлическую коробку.

— В ней лежат оригиналы, — сказала она. — Не копии.

Рикардо повернулся к ней.

— Ты обещала молчать.

— Я обещала твоему брату хранить их, пока Доминик не станет достаточно взрослым, чтобы решить сам.

— Ты работала на семью, — прошипел он.

— Я работала на мальчика, которого вы все предали.

В коробке были письма Евы, возвращённые без вскрытия, выписка из роддома и лист с четырьмя отпечатками младенческих ступней. На обороте стояла короткая запись моего отца: «Убрать следы. Сын не должен знать».

Я держал лист, пока бумага не начала дрожать в руках.

— Почему ты не отдала это мне раньше? — спросил я.

Марта посмотрела прямо на меня.

— Потому что в двадцать семь ты ещё носил пистолет для отца и называл это защитой. Я ждала, когда ты сможешь выбрать детей, а не фамилию.

Эти слова были жестокими. И справедливыми.

Я передал документы Еве.

— Это твоё.

— Нет, Доминик. Это их жизнь.

Мы вышли из туалета через кухню. В ресторане уже стояла Слоун. Она держала в руках мокрый от снега клатч и смотрела на меня так, будто впервые видела не мужчину из газет, а человека, который не знает, как объяснить собственный позор.

— Ты отменил помолвку по телефону, — сказала она.

— Я должен был сказать лично.

— Ты должен был сказать это до того, как надел этот костюм.

Я снял с запястья часы деда и положил их на стол.

— Ты права.

Слоун перевела взгляд на Еву и мальчиков.

— Это они?

— Да.

Она тяжело выдохнула.

— Тогда не возвращайся в консерваторию. Мой отец уже там. Он собирался объявить о сделке до твоего предложения.

Я нахмурился.

— Какой сделке?

— Ваш дед передавал ему долю в семейном фонде. В обмен на поддержку брака. Но документы вступают в силу только после публичного объявления о помолвке.

Вот чего на самом деле хотел дед. Не защитить семью. Закрыть сделку. Моё кольцо было не обещанием, а печатью.

Я достал его из кармана и отдал Слоун.

— Возьми. Продай его и заплати за обучение того человека, которого ты выберешь сама.

Она сжала кольцо, но не улыбнулась.

— Доминик, я не хочу твоих денег.

— Тогда оставь его в ломбарде. Но не возвращай мне.

Слоун посмотрела на меня несколько секунд, затем положила кольцо обратно на стол.

— Я не стану участвовать в их сделке. Но и твоей спасённой принцессой быть не собираюсь.

— Я знаю.

— Хорошо. Тогда начни с этого.

Она ушла, не попрощавшись.

Через двадцать минут мы сидели в маленькой комнате над ресторанной кухней. Мальчики ели булочки из бумажного пакета. Томми отломил кусочек и протянул мне.

— Ты голодный?

— Очень.

— Мама говорит, взрослым надо сначала спросить.

— Тогда я спрашиваю.

Он кивнул и отдал мне половину.

Я ел сухую булочку, чувствуя, как от соли щиплет язык. Никогда ещё ни один обед не требовал от меня такой честности.

Ева стояла у плиты, хотя плита была выключена.

— Я не могу обещать, что всё будет легко, — сказал я.

— Я не жду лёгкого.

— Моя семья будет давить. Они могут лишить меня денег, домов, защиты.

— У тебя останется фамилия.

— Я не уверен, что хочу её оставить.

Ева повернулась ко мне.

— Мальчикам не нужен богатый отец. Им нужен отец, который не исчезнет, когда станет страшно.

Я кивнул.

— Тогда я начну с правды. Завтра я сам расскажу всё людям, которые подписывали документы фонда.

— А потом?

— Потом закрою фонд и передам его деньги на медицинскую программу для детей, которых семьи прячут ради наследства.

Ева долго смотрела на меня.

— Ты понимаешь, что после этого твой дед объявит тебя врагом?

— Он сделал это шесть лет назад. Просто я не знал.

В семь сорок пять мы приехали к консерватории. За стеклянной крышей сияли лампы, на столах стояли бокалы, а у реки темнела вода. Все ждали объявления, которое должно было соединить две семьи.

Дед стоял у лестницы.

— Где Слоун? — спросил он.

— Ушла.

— А дети?

— Со мной.

Его лицо стало каменным.

— Ты не понимаешь, что делаешь.

— Понимаю. Я возвращаю им имена.

— Ты разрушишь наследие.

— Наследие, построенное на подделанной фотографии и украденных детях, не заслуживает сохранения.

Рикардо вошёл следом за нами и попытался перехватить разговор.

— Доминик, поговори со мной без свидетелей.

— Нет. Шесть лет вы говорили без свидетелей. Сегодня пусть все услышат.

Я поднял металлическую коробку Марты и выложил документы на длинный стол. Гости перестали улыбаться. Отец Слоун медленно отступил от кресла. Несколько старших родственников начали переглядываться.

Дед взял лист с записью и разорвал его пополам.

— Бумага ничего не доказывает.

Марта шагнула вперёд.

— Я видела, как вы её писали.

— Ты лжёшь.

— Тогда объясните, почему ваши счета оплачивали слежку за Евой. Управляющий фонда уже получил копии.

Дед посмотрел на меня.

— Ты поставил против меня собственную кровь.

— Нет. Это вы поставили кровь против любви.

Он замахнулся рукой, но не ударил. Лео встал передо мной, маленький, худой, в свитере с якорем.

— Не трогайте моего папу.

В комнате стало так тихо, что я услышал, как остывает лампа над столом.

Дед опустил руку.

Я не радовался. Передо мной стоял старик, который когда-то учил меня завязывать галстук и держать слово. Но между нами лежали четыре детских свидетельства о рождении, и никакая любовь к прошлому не могла сделать их недействительными.

— Уходите, — сказал я.

— Ты пожалеешь.

— Возможно.

— Без семьи ты никто.

Я посмотрел на Еву. Она не кивнула и не подтолкнула меня. Решение должно было быть моим.

— Тогда я впервые узнаю, кто я без вас.

Мы ушли не через парадный зал, а через кухню. Повара расступились. Марта положила мне в ладонь мои старые часы.

— Забери, — сказала она. — Не как память о нём. Как напоминание о времени, которое ты ещё можешь отдать детям.

В машине мальчики спорили, кому сидеть рядом со мной. Томми потребовал показать ему, как работает ремень безопасности. Марко спросил, правда ли, что у меня есть лодка. Нико хотел узнать, умею ли я готовить. Лео молчал и смотрел на меня в зеркало.

— Что случилось? — спросил я.

— Я думаю, ты похож на нас не только лицом.

— А чем ещё?

Он поправил белую нитку на воротнике и серьёзно ответил:

— Ты тоже всё время трогаешь шею, когда врёшь.

Я рассмеялся. Смех вышел неровным и почти болезненным.

Ева впервые за вечер улыбнулась.

На следующем светофоре я снял часы, положил их на приборную панель и спросил у мальчиков, куда мы поедем сначала.

— За мороженым, — хором сказали они.

И Лео, глядя на моё отражение в зеркале, добавил:

— Только не исчезай до десерта, папа.