ЧАСТЬ 4
— Кто? — спросила я.
Дэниел убрал телефон от уха.
— Томас Картер.
Мой дед.
Отец медленно сел. Под ним скрипнул кожаный стул.
— Это невозможно, — сказала мать.
Но я знала, что это не невозможно. Дед Томас умер семь лет назад, после инсульта. Я помнила больничный коридор, запах мятного спирта и его пальцы, которые уже не могли удержать мою ладонь. Отец сам организовывал похороны и каждый раз злился, когда я спрашивала, почему дед оставил после себя так мало документов.
— Ваш дед жив, — сказал Дэниел. — И он находится в здании «Грейстоуна».
Брент коротко рассмеялся.
— Вы хотите сказать, что дед инсценировал смерть?
— Не инсценировал. В медицинских документах была ошибка, которую кто-то очень старательно поддерживал. После инсульта он потерял речь и был переведён в частный реабилитационный центр под другой фамилией.
Я почувствовала, как пол качнулся.
— Кто его туда отправил?
Дэниел посмотрел на отца.
Отец не поднял глаз.
Всё сошлось не сразу, а рывками. День похорон. Запечатанный кабинет деда. Отец, который запретил мне заходить туда. Его слова: «Тебе незачем знать, что старик оставил после себя».
Мать встала и пошатнулась.
— Мы не крали его деньги.
— Тогда почему «Северный мост» оформлен на его имя? — спросил Дэниел.
Она не ответила.
Телефон снова зазвонил. На этот раз агент включил громкую связь. Голос был хриплым, медленным, но я узнала его сразу.
— Эмили? — произнёс дед.
Я прижала пальцы ко рту.
— Дедушка, это я.
На другом конце послышалось тяжёлое дыхание.
— Код… красная лента… три семнадцать.
Я закрыла глаза. Он помнил. В ночь, когда первая версия программы заработала, я позвонила ему и рассказала о времени — три часа семнадцать минут. Он тогда сказал, что это будет моим счастливым числом.
— Я здесь, — прошептала я.
— Твой отец… взял папку… не отдавай…
Связь прервалась.
Отец вскочил.
— Он не понимает, что говорит!
— Он понимает больше, чем ты думаешь, — ответила я.
Дэниел сказал, что в тот же день дед передал «Грейстоуну» нотариальное заявление: он владел контрольным пакетом первоначального инвестора и никогда не разрешал переводить средства в «Северный мост». Его подпись на прежних документах тоже была подделана. Отец хотел продать компанию, вывести деньги на счёт деда, а затем объявить его недееспособным. После сделки всё должно было выглядеть как законное семейное наследство.
Но был один неожиданный поворот. Дед не собирался возвращать компанию мне.
Он требовал, чтобы я создала независимый фонд для молодых разработчиков и передала туда основную часть его доли.
— Он оставляет тебе не деньги, — сказал Дэниел. — Он оставляет тебе право решить, что будет с тем, что ты создала.
Вечером я приехала в реабилитационный центр. Дед сидел у окна в кресле, рядом стояла чашка остывшего чая. На коленях у него лежала моя старая тетрадь с первыми схемами программы.
Отец был там раньше меня. Он стоял у кровати и держал в руках лист согласия на сделку.
— Подпиши, — сказал он деду. — И Эмили получит обратно свою должность.
Я остановилась в дверях.
— Ты всё ещё торгуешься её именем?
Отец обернулся.
— Ты ничего не понимаешь. Без продажи «Ривертон» рухнет. Ты потеряешь сотрудников, клиентов, всё.
— Нет. Это ты заложил компанию ради своих долгов.
Мать вошла следом. В руках она держала знакомую мне красную ленту — ту самую, что я оставила в старой квартире, когда переезжала в первый офис.
— Мы хотели защитить семью, — сказала она.
— Вы хотели, чтобы семья существовала только там, где вы распоряжаетесь чужой жизнью.
Брент стоял в коридоре. Он был без пиджака, с расстёгнутым воротом.
— Я всё рассказал Грейстоунам, — сказал он.
Отец резко повернулся.
— Ты предал меня.
— Нет, — ответил Брент. — Я впервые не сделал то, что ты приказал.
Отец хотел возразить, но дед поднял руку. Движение было слабым, зато все замолчали.
Он указал на тетрадь.
— Эмили… сама.
Я подошла к нему.
— Ты хочешь, чтобы я сохранила «Ривертон»?
Дед кивнул.
— Но не таким, каким его сделал отец.
Он с трудом вывел на бумаге три слова: «Имя. Код. Люди».
Я поняла.
Я отказалась от должности генерального директора. Не от компании — от роли, в которой снова должна была просить разрешения у собственной семьи. Сделка с «Грейстоуном» была отменена, счета «Северного моста» заморожены, а документы передали тем, кто отвечал за финансовые махинации. Но я не стала добиваться, чтобы родителей посадили. Для меня было важнее, чтобы каждый сотрудник узнал, что произошло, и получил выбор: остаться или уйти с компенсацией.
Отец потерял именно то, ради чего всё затеял: не деньги, а право назвать результат моей работы семейным достоянием. Мать продала дом, чтобы вернуть сотрудникам удержанные премии. Она не просила прощения красивыми словами. Она восемь недель подряд приходила в бухгалтерию и разбирала счета до рассвета.
Брент признал подделку подписи и отказался от своей доли. Его собственноручное заявление стало доказательством, без которого часть выплат сотрудникам могла бы исчезнуть в бесконечных спорах. Он уехал из Остина, но каждую неделю звонил деду и читал ему новости вслух.
А я создала фонд имени первого проекта — без имени Картера на вывеске. В его уставе было одно правило: ни один разработчик не передаёт права на код только потому, что начальник назвал компанию семьёй.
Через несколько дней я снова пришла к деду. На столике лежала моя красная лента, аккуратно пришитая к краю тетради. Дед подвёл её пальцем к первой схеме и улыбнулся.
Я открыла ноутбук и показала ему новую строку программы.
— Видишь? Три семнадцать осталось.
Он медленно поднял руку и постучал по странице — три раза, затем ещё один.
Я поняла его без слов.
В пустом поле под старым кодом я написала: «Создатель — Эмили Картер».
Дед закрыл глаза, а его пальцы удержали красную ленту, будто это была подпись, которую уже никто не сможет украсть.
Пропустили начало?
