ЧАСТЬ 4
— Сеньор Сальгадо, приезжайте немедленно, — сказал нотариус. — Я нашёл оригинал доверенности. И человек, который её принёс, всё ещё у меня.
Связь оборвалась.
В комнате повисло тяжёлое молчание. За окном гремели машины, а на полу лежал мамин платок, зацепившись бахромой за ножку стула.
Моника первой пришла в себя.
— Это ловушка, — сказала она. — Нотариус хочет денег.
Рауль забрал со стола договор.
— Тогда поедем и проверим.
— Я тоже поеду, — сказала мама.
— Мама, тебе не обязательно это видеть.
Она подняла платок с пола и накинула его на плечи.
— Я слишком долго позволяла другим говорить за меня. Сегодня поеду сама.
Через сорок минут мы были в нотариальной конторе в центре Лагос-де-Морено. В коридоре пахло влажным камнем и растворимым кофе. На стене висели выцветшие фотографии старых зданий, а возле окна стоял мужчина с круглым портфелем.
Я узнал его не сразу.
Это был Даниэль, брат Моники.
Моника, приехавшая следом, увидела его и остановилась.
— Ты что здесь делаешь?
— Пытаюсь остановить то, что мы начали, — ответил он.
Она бросила на него взгляд, полный злости.
— Не смей говорить за меня.
Нотариус Салас пригласил нас в кабинет. На столе лежала большая книга регистрации, несколько копий и прозрачная папка с оригиналом доверенности.
— Документ принесли три дня назад, — объяснил он. — Но я отказался заверять его, потому что подпись не совпадала с прежними образцами сеньоры Роса.
Мама села напротив него.
— Я никогда не видела эту бумагу.
Салас достал второй лист.
— Кроме того, в доверенности указано, что вы проживаете в доме своей дочери в Лагосе. Но вы живёте здесь, в Сапопане. Я позвонил по номеру, который был указан в справке, и связался с господином Даниэлем.
Даниэль опустил голову.
— Я сразу понял, что дело плохо.
Моника резко обернулась.
— Ты сам просил помочь.
— Я просил найти деньги на долги, а не подделывать подпись пожилой женщины.
— Ты знал про учреждение.
— Я думал, что она действительно плохо себя чувствует. Ты сказала, что Эстебан согласен.
— Он бы согласился, если бы не был ослеплён своей матерью.
Мама медленно встала.
— Я не ослепляла его. Я просто не хотела, чтобы он жил с человеком, который считает меня помехой.
Моника сжала кулаки.
— Вам легко говорить. Вы получили сына, который бросил всё ради вас. А я годами строила этот дом, принимала гостей, поддерживала его связи. Без меня он никогда бы не стал тем, кем стал.
— Ты хотела не дом, Моника, — сказал я. — Ты хотела право решать, кто достоин в нём находиться.
Она посмотрела на меня, и в её глазах появилась не раскаянность, а страх.
Салас подвинул к Раулю копии документов.
— Я не заверил доверенность. Сделка не состоялась. Но рекомендую немедленно отозвать все полномочия и уведомить банк о попытке перевода.
Рауль кивнул.
— Это будет сделано сегодня.
Даниэль достал из портфеля небольшую папку.
— Здесь расчёты. Я должен был получить деньги после продажи участка. Но есть ещё кое-что.
Он протянул мне лист с печатью кредитной компании.
— Моника заложила не только будущую продажу земли. Она подписала предварительное соглашение на ваш дом.
У меня пересохло во рту.
— Мой дом не выставлен на продажу.
— Пока нет, — сказал Даниэль. — Но если бы участок не покрыл долг, дом должен был стать обеспечением.
Моника прошептала:
— Я хотела сохранить всё.
— Нет, — ответил я. — Ты хотела сохранить свою привычную жизнь любой ценой. Даже если цену должна была заплатить моя мать.
Она подошла к маме.
— Я не собиралась причинять ей вред. Я просто хотела, чтобы она уехала на время.
Мама не отступила.
— Людей не отправляют подальше только потому, что их запах напоминает о бедности.
Моника закрыла лицо ладонью. Несколько секунд я видел перед собой не жестокую хозяйку дома, а испуганную женщину, которая загнала себя в яму, пытаясь спасти брата и удержать красивую жизнь. Но жалость не могла вернуть доверие и не могла отменить того, что она сделала.
— Я не буду требовать от тебя публичного унижения, — сказал я. — Но ты подпишешь соглашение о раздельном проживании, вернёшь доступ к нашим счетам и уедешь из дома сегодня.
— А если я откажусь?
Рауль спокойно поднял папку.
— Тогда документы о подделке и попытке распоряжения чужим имуществом будут переданы туда, куда положено.
Я остановил его жестом.
— Не угрожай ей. Просто скажи правду.
Моника посмотрела на меня.
— Ты действительно всё разрушишь?
— Это началось не сегодня. Сегодня я просто перестал это скрывать.
Она подписала соглашение вечером. В доме Моника ходила по комнатам, собирая вещи, которые когда-то выбирала сама: бокалы, подушки, фотографии с приёмов. Возле кухни она остановилась, увидев пустую глиняную миску.
Мама стояла у плиты и готовила суп.
— Я могу забрать её? — спросила Моника.
Мама помешала бульон деревянной ложкой.
— Миску?
— Нет. Фотографию из гостиной.
— Забирайте. Я не хочу держать то, что вам дорого.
Моника сжала губы.
— Почему вы не ненавидите меня?
Мама посмотрела на неё устало.
— Я ненавижу то, что вы со мной сделали. Это не одно и то же.
Моника долго стояла у плиты, пока крышка кастрюли тихо постукивала от кипения.
Потом сказала:
— Даниэль должен был потерять мастерскую через неделю. Я думала, что если продам участок, всё закончится. Я не знала, как остановиться.
— Нужно было попросить, — ответила мама.
— Я боялась, что вы скажете нет.
— Я бы сказала нет продаже земли. Но помогла бы найти другой выход.
Моника усмехнулась, и в этой усмешке впервые не было превосходства.
— Вы бы помогли мне после всего?
— Помощь не означает, что я снова впущу вас в свою жизнь.
Даниэль действительно продал мастерскую, но не исчез. Он приехал к Раулю, признал свою роль и согласился самостоятельно выплатить часть долга, а Моника отказалась от денег, которые успела снять со своего личного счёта. Этого хватило, чтобы остановить кредиторов и закрыть самый опасный договор.
Я отменил все доверенности, вернул маме полный контроль над участком и оформил отдельный счёт, к которому доступ имела только она. Мама сначала спорила.
— Я не хочу, чтобы ты думал, будто обязан меня защищать.
— Я не обязан, мама. Я хочу, чтобы ты сама решала, кого впускать в свою жизнь.
Она согласилась не сразу.
А через несколько дней повезла меня на участок в Лагос-де-Морено. Старый домик требовал ремонта, крыша протекала, а на веранде стоял её ржавый швейный стол. Мама провела ладонью по дереву и сказала, что хочет превратить домик в мастерскую для женщин из соседних деревень.
— Будем учить их шить и продавать одежду самим, — сказала она. — Чтобы ни одна женщина не считала, что должна терпеть унижение ради тарелки супа.
— Я помогу с ремонтом.
— Поможешь только с крышей. Остальное я решу сама.
Я рассмеялся.
— Договорились.
Развод с Моникой не стал громким событием. Мы не устраивали спектакля перед знакомыми и не рассказывали каждому, кто был виноват. Документы подписали в присутствии Рауля, а фотографии из дома Моника забрала в тот же вечер.
Но перед уходом она оставила на столе один предмет — тонкую металлическую иглу, которую мама уронила в комнате.
— Я нашла её под кроватью, — сказала Моника.
Мама взяла иглу, посмотрела на неё и положила в коробку с нитками.
— Спасибо.
Моника кивнула.
— Я не прошу меня простить.
— И правильно, — ответила мама. — Прощение не выдают по расписанию.
Моника ушла, а я остался на кухне. На столе стояли три миски, хотя нас было только двое.
Мама заметила мой взгляд.
— Третья для Тересы. Она сегодня задержится.
— А если придут гости?
Мама улыбнулась и добавила в суп щепотку сушёного чили.
— Тогда пусть едят то, что приготовлено с любовью.
Через неделю в мастерской на участке появилась первая вывеска. Её вырезали вручную, буквы получились неровными, но настоящими: «Дом Розы». Под вывеской мама поставила тот самый глиняный горшок, который Моника когда-то отодвинула к комнате для прислуги.
В него она посадила базилик.
Когда я пришёл проверить крышу, из мастерской доносились голоса женщин и стук ножниц. Мама сидела за своим швейным столом, показывая девушке, как закреплять край ткани.
— Не затягивай нить, — сказала она. — Если натянуть слишком сильно, ткань порвётся.
Я остановился у порога, держа в руках новые деревянные полки.
Мама подняла голову.
— Эстебан, поставь их возле окна. Там будет место для готовых вещей.
— А если они не поместятся?
Она посмотрела на тесную комнату, на женщин, на горшок с базиликом и на коробку с иглами.
— Тогда построим ещё одну стену.
И, вонзив иглу в золотистую ткань, мама сказала: — В этом доме больше никто не будет есть в одиночестве.
Пропустили начало?
