ЧАСТЬ 4
— Елена, не верь тем, кто пришёл за мной…
Адриан сказал это почти беззвучно, но я услышала.
И Данте тоже.
Начальник охраны мгновенно поднял оружие.
— Никто не открывает дверь, — бросил он.
Доктор Рейнольдс встал перед Адрианом.
— Уберите пистолет.
— Вы все останетесь здесь, пока я не разберусь.
Снаружи снова ударили в дверь.
— Полиция Бостона! Откройте немедленно!
Данте посмотрел на экран наблюдения. Впереди стояла женщина в форме прокурора, а рядом с ней — мужчина лет шестидесяти с седыми висками.
Я узнала его.
Это был Маркус Моретти, старший брат Адриана, которого в доме никогда не упоминали.
— Он пришёл за мной, — прохрипел Адриан.
— За всеми нами, — ответила я.
Данте резко схватил меня за плечо.
— Ты сейчас отдашь мне накопитель.
— Нет.
— У тебя нет выбора.
— Выбор есть всегда.
Он потянул меня к себе, но София вцепилась зубами в его ладонь. Данте выругался и отдёрнул руку. Титан рванулся вперёд, однако я успела крикнуть:
— Стоять!
Пёс остановился в нескольких сантиметрах от Данте. Только его грудь ходила вверх-вниз, а на паркете уже дрожала медная пластина.
Данте понял, что проигрывает.
Он бросился к сейфу, схватил документы и рванулся к боковой двери. Но Маркус Моретти заранее отключил замок. Дверь не поддалась.
Полиция ворвалась через главный вход.
Дальше всё произошло быстро.
Данте положил оружие на пол, но продолжал кричать, что я украла документы, что Адриан опасен, что ребёнок ему не принадлежит. Его слова смешивались с плачем Софии и командами полицейских.
Когда на его запястьях защёлкнулись наручники, он посмотрел на меня.
— Он разрушит твою жизнь.
— Ты уже пытался.
— Ты не знаешь, кто он.
Я посмотрела на Адриана.
— Теперь знаю достаточно.
В больнице он пролежал четыре дня. Отравление не оставило тяжёлых последствий, но первые сутки врачи не позволяли ему вставать. Я сидела возле палаты, а София рисовала Титана на обратной стороне старых медицинских бланков.
Маркус приходил дважды.
На второй раз он принёс папку.
— В ней подтверждение отцовства, завещание Адриана и документы о передаче тебе дома, если он не сможет отвечать за себя, — сказал он.
— Мне не нужен его дом.
— Он это знал. Поэтому оставил тебе не дом, а выбор.
— Какой?
— Уехать. Взять деньги на лечение Софии и начать жизнь там, где никто не знает фамилию Моретти.
Я долго смотрела на папку.
— А если я останусь?
— Тогда тебе придётся жить рядом с человеком, который слишком долго считал молчание единственным способом защищать близких.
Я вошла в палату вечером.
Адриан сидел у окна. На стекле лежала тонкая полоска дождя, а рядом с кроватью стоял пустой стул.
— Ты знала? — спросила я.
— Нет.
— Что София моя дочь?
— Я узнал три месяца назад.
— И ничего не сказал?
— Данте следил за тобой. Я боялся, что если признаю Софию, он поймёт, насколько она важна для меня.
— Поэтому ты сделал меня прислугой в собственном доме?
Он опустил глаза.
— Я думал, так смогу держать тебя рядом и одновременно спрятать.
— Ты спрятал нас от всех. Даже от себя.
— Да.
Это было первое честное слово, которое он сказал мне за восемь месяцев.
Я не простила его в тот вечер.
Но и не ушла.
Через неделю полиция привела Данте в комнату для допросов. Я сидела по другую сторону стекла вместе с прокурором. На столе перед ним лежал включённый диктофон.
— Мы хотим, чтобы вы ещё раз рассказали, что произошло в кабинете, — сказала прокурор.
Данте усмехнулся.
— Я уже всё объяснил.
— Тогда послушайте.
Она нажала кнопку.
Из динамика раздался его собственный голос:
— Тогда девочка исчезнет вместе с матерью.
Данте перестал улыбаться.
Запись продолжалась.
— Ты уже ничего не уничтожишь.
Он смотрел на диктофон, будто впервые слышал не слова, а приговор самому себе.
— Это вырезано, — сказал он.
— Нет. На ней ваша подпись, время записи и отпечатки на флаконе.
— Адриан меня заставил.
— Адриан был без сознания, когда вы это говорили.
Данте отвернулся к стене.
Я видела, как его плечи медленно опустились. Не от раскаяния. От понимания, что теперь никто не сможет вернуть ему прежнюю власть.
Через два месяца особняк опустел.
Охрана уехала первой. Потом исчезли машины, картины и тяжёлые занавеси, которые всегда делали комнаты похожими на закрытые театральные ложи.
Я оставила только кухонный стол, кровать Софии и кресло возле окна.
В кабинете Адриана не осталось почти ничего.
Только на полу возле письменного стола лежала медная пластина Титана. Адриан снял её с ошейника, когда пса забрали в новый вольер при клинике.
Я подняла пластину и провела пальцем по трём царапинам.
София стояла рядом.
— Мы правда уезжаем?
— Да.
— А Титан?
— Он поедет с нами.
— А мистер Адриан?
Я не ответила сразу.
Он уехал из больницы в реабилитационный центр за городом. Врачи сказали, что ему нужно учиться жить без охраны, без приказов и без людей, которые боятся его фамилии.
Он просил увидеть Софию.
Я сказала, что пока рано.
Через три месяца мы поселились в маленьком доме у моря, в ста километрах от Бостона. Я устроилась помощницей в ветеринарную клинику. По утрам мыла полы, днём записывала пациентов, а вечером училась готовить суп, который София не называла скучным.
Титан спал у её кровати.
София пошла в новую школу и первый месяц рисовала только двери. Закрытые, открытые, приоткрытые. Потом однажды нарисовала дом с жёлтыми окнами и огромного чёрного пса на крыльце.
— Это наш дом, — объяснила она.
— А кто внутри?
— Мы. И те, кто умеет говорить правду.
Я прикрепила рисунок к холодильнику.
В начале декабря выпал первый снег. Он лёг на ступени тонким белым покрывалом, и Титан оставил возле двери глубокие следы лап.
Я как раз развешивала полотенца, когда телефон завибрировал.
Сообщение было от Адриана.
Он писал, что продал особняк, выплатил всё, что задолжал людям, и больше не будет искать встречи без моего разрешения.
Внизу стояла одна просьба:
Привези Софию, когда она сама захочет меня увидеть.
Я прочитала сообщение дважды.
Потом ответила:
Мы решим это вместе. Но ты больше не будешь решать за нас.
Я выключила телефон.
Вечером София спросила, почему я улыбаюсь.
— Потому что сегодня никто не запер дверь.
Она не поняла, но взяла меня за руку.
Мы вышли на крыльцо. Снег падал на волосы, на перила и на медную пластину, которую я повесила рядом с дверью вместо колокольчика.
Когда ветер касался её, она звенела тремя короткими нотами.
Титан поднял голову.
А я впервые не испугалась тишины.
Дверь осталась открытой.
Пропустили начало?
