ЧАСТЬ 4 — Я потребовала у миллиардера спасти мамин дом, но его ответ заставил управляющего перестать улыбаться

ЧАСТЬ 4

…— Какой пункт? — спросил Итан.

Председатель совета, Маркус Белл, выключил громкую связь и положил телефон на верстак. На старом дереве остался влажный круг от его перчатки.

— «Северный берег» получает право выкупить вашу долю, если медицинская комиссия признает вас неспособным исполнять обязанности. Но это не всё. В приложении указано, что при вашем отстранении компания передаёт покупателю полный контроль над участком Чёрной Сосны.

Я посмотрела на Нолана.

Он не двигался.

— Вы собирались признать Итана недееспособным, — сказала я.

— Я собирался сохранить компанию, — ответил он.

— За счёт семнадцати семей?

— За счёт слабого руководителя, который цепляется за землю из-за сентиментальности.

Итан с трудом поднял трость с пола. Его кисть дрожала, но он уже не прятал её.

— Это ты составил приложение.

— Я спасал ваши активы, пока вы лежали под препаратами и не могли отличить сестру от секретаря.

— Кто подписал медицинскую рекомендацию?

Нолан усмехнулся.

— Врач, которому компания платила за консультации.

— Имя, — потребовала я.

— Вам оно ничего не даст.

— А Эдне даст, — сказала я.

Старуха подошла ближе. Под её платком дрожали плечи.

— Его зовут доктор Лоренс Кин. Он лечил моего сына от зависимости. Нолан оплатил лечение, а потом заставил его подписать бумаги.

Маркус резко повернулся к Нолану.

— Вы подделали медицинские сведения, скрыли договор о жильцах и использовали состояние главы компании, чтобы протолкнуть продажу?

— Вы говорите так, будто я украл деньги.

— Вы украли право выбора.

Нолан бросил взгляд на Итана.

— Не изображайте святого. Вы купили весь берег, даже не встретившись с людьми. Вам было всё равно, кто живёт в этих домах.

Эти слова ударили сильнее, чем я ожидала. Итан отвёл взгляд.

— Да, — сказал он. — Мне было всё равно.

В мастерской стало тихо.

— Я думал, что покупаю участок для клиники. Я не проверил, что именно продаю. Не спросил у жителей, что они потеряют. А потом позволил Нолану говорить за меня.

Он повернулся к членам совета.

— Сделка с «Северным берегом» отменяется.

Маркус побледнел.

— Это обойдётся вам в сотни миллионов.

— Тогда пусть обойдётся.

— Ваши акционеры не простят.

— Акционеры переживут. Люди, которых выселят зимой, — не обязательно.

Нолан шагнул к нему.

— Ты не можешь отменить соглашение один. Завтра голосование.

— Тогда я выступлю на голосовании.

— С этой рукой?

Итан посмотрел на собственные пальцы.

— С этой рукой.

Мне хотелось верить ему, но я знала, как быстро красивые решения рассыпаются под давлением денег. Поэтому достала из-под ремешка часов копию договора.

— Выступите не один. Эдна даст показания. Я принесу медицинские заключения. А моя мать покажет квитанции, которыми отец платил за ремонт берега, когда ваш прежний владелец уже не мог этого делать.

Эдна коснулась моего локтя.

— Есть ещё кое-что.

Она вынула из коробки тонкий конверт цвета выцветшей охры. На нём стояло имя отца.

Моё сердце болезненно сжалось.

— Почему вы не отдали его раньше?

— Потому что он просил открыть письмо только тому, кто действительно решит бороться за дом, а не за компенсацию.

Внутри лежал короткий лист.

Отец писал, что прежний хозяин озера не просто обещал право проживания. Он создал фонд ремонта для всех семнадцати домов и назначил хранителем фонда того, кто будет владеть клиникой на берегу. Если участок продадут под гостиницы, деньги должны вернуться жителям.

Но фонда в отчётах не было.

Маркус медленно произнёс:

— Счёт существует. На нём лежит почти три миллиона.

Я посмотрела на Итана.

— Вы знали?

— Нет.

Нолан попятился.

Эдна указала на расписку.

— Он переводил деньги через дочернюю компанию. Я видела счета. Нолан забирал средства перед каждым отчётом.

Итан закрыл глаза. Его лицо стало серым.

— Сколько лет?

— Восемь, — ответила Эдна.

Нолан схватил со стола металлическую пластину с координатами и сжал её в кулаке.

— Вы все думаете, что это победа? Без сделки компания рухнет. Ты потеряешь гостиницы, клиники, всё, что построил.

— Возможно, — ответил Итан.

— А вы, Клэр, потеряете работу. Кто возьмёт терапевта, который нападает на владельцев озёр?

— Тот, кто понимает разницу между помощью и подчинением.

На следующий день заседание проходило в главном зале гостиницы. На стене висела огромная карта береговой линии, и красная отметка проходила прямо через жёлтый дом моей матери.

Нолан пришёл первым. На нём был безупречный костюм, но воротник сидел криво. Рядом стояли его юристы и представители «Северного берега».

Итан вошёл без трости.

Он шёл медленно, придерживая правую руку у груди. Каждый шаг давался ему тяжело, но он не скрывал боли.

Маркус открыл заседание.

— Вопрос первый: подтверждается ли медицинская недееспособность господина Вейла?

Доктор Кин поднялся. Его лицо было измученным.

— Нет. Моя подпись под заключением поддельна. Я действительно отправлял Нолану предварительные заметки, но не признавал Итана неспособным руководить.

Нолан резко повернулся.

— Вы лжёте.

— Мой сын жив благодаря деньгам, которые вы дали. Но он не станет причиной выселения этих людей.

Доктор положил на стол конверт с банковскими переводами.

— Я возвращаю всё, что получил. И сообщаю, кто просил меня изменить формулировки.

Нолан схватился за край стола.

— Вы понятия не имеете, что делаете.

— Теперь имею, — ответил доктор.

Затем выступила Эдна. Потом моя мать. Она держала отцовскую жестяную кружку, в которой он когда-то собирал гвозди для ремонта соседских крыш.

— Мой муж не просил милостыни, — сказала она. — Он просил выполнить обещание.

После этого голосовали.

Продажу отменили.

Нолана отстранили от управления. Не было громких криков и наручников. Он просто вышел из зала, оставив на столе свою карточку доступа и часы, которые больше некому было впечатлять.

Но Итан действительно потерял многое. «Северный берег» потребовал неустойку. Несколько акционеров вышли из компании. Чтобы выплатить долг и восстановить фонд, Итан продал собственный городской пентхаус и два отеля.

— Вы могли оставить себе хотя бы часть берега, — сказала я ему через неделю на пристани.

Вода была спокойной. На новых досках пахло свежей сосной.

— Я оставил клинику.

— Это не то же самое.

— Нет. Клиника будет открыта для жителей бесплатно три дня в неделю. А остальные дни — для тех, кто сможет платить.

Я посмотрела на его руку.

— А вы всё ещё прячете её?

Он поднял пальцы. Дрожь осталась, но стала слабее.

— Иногда.

— От меня?

— От людей, которые видят только повреждение.

— Тогда начните с людей, которые видят человека.

Он протянул мне руку. Я взяла её осторожно, без жалости.

— Соглашение, — сказал Итан.

— Какое?

— Вы становитесь руководителем программы восстановления. Не моей помощницей. Не сотрудницей для красивой отчётности. Вы имеете право отменять решения, если они вредят жильцам.

— А если вы не согласитесь с моими решениями?

— Буду спорить.

— И всё равно подпишете?

Он достал ручку. На столе лежал новый документ — не о продаже и не о выселении, а о передаче фонда семнадцати семьям.

Итан положил лист перед собой. Правая рука задрожала. Он сделал вдох и медленно вывел подпись. Буквы вышли неровными, но разборчивыми.

Моя мать стояла у конца причала и держала в руках отцовскую кружку. Эдна рядом пересчитывала ключи от домов. На каждом ключе была маленькая деревянная бирка с фамилией семьи.

Итан посмотрел на последнюю строку.

— Здесь написано, что клиника должна носить имя вашего отца.

— Вы сами это добавили?

— Нет.

Он кивнул на Эдну.

— Это она настояла.

Я не смогла ответить сразу. В груди стало тесно, будто холодное озеро снова сомкнулось над головой.

Итан протянул мне подписанный документ.

— Клэр, проверьте каждую страницу.

Я взяла бумаги, а он опустил ручку рядом с кружкой, полной старых гвоздей.

— А потом, — сказал он, глядя на жёлтый дом, — научите меня не покупать чужую жизнь вместе с землёй.