Я услышала, как семья скрывает правду о последних часах Патрика Стюарта, но после моего вопроса его брат побледнел

В 4:17 утра я держала ладонь Патрика, пока его родные за дверью решали, какую ложь скажут журналистам о его последних часах.

В палате пахло лекарствами, мятным чаем и воском от маленькой свечи, которую медсестра поставила на подоконник. Патрик лежал неподвижно, но пальцы его всё ещё сжимали край моего рукава. На запястье у него был старый кожаный браслет с серебряной театральной маской — подарок, который он не снимал почти сорок лет.

— Ты слышишь меня? — прошептала я.

Его веки дрогнули.

— Слышал бы тебя даже сквозь аплодисменты, — выдохнул он.

Это были последние слова, которые он произнёс ясно.

Я наклонилась ближе, и он попытался поднять руку. В ней не осталось силы. Пальцы нащупали мою ладонь, потом трижды постучали по ней. Наш старый сигнал: «Не бойся. Я рядом».

За дверью кто-то резко сказал:

— Никаких подробностей. Только официальное заявление.

Я узнала голос его брата Мартина.

— Но люди должны знать, что он страдал, — возразила наша племянница Элис.

— Люди ничего не должны знать, — отрезал Мартин. — Особенно о последней неделе.

Я посмотрела на Патрика. Он дышал тяжело, с длинными паузами, и каждый такой промежуток заставлял меня считать секунды. Врачи называли это осложнением, но никто не произносил настоящего диагноза вслух. Даже мне.

В 5:02 доктор Рид вошёл с папкой под мышкой. Его очки запотели, хотя в палате было прохладно.

— Санни, вам нужно отдохнуть хотя бы час.

— Мне нужно знать, что происходит.

Он бросил взгляд на дверь.

— Не здесь.

— Почему? Это мой муж.

Доктор сжал папку так, что побелели костяшки.

— Потому что он оставил распоряжение.

— Какое?

— Он просил сообщить вам всё после того, как придёт его семья.

У меня внутри словно оборвалась тонкая проволока. Патрик никогда не просил других говорить со мной вместо него. Даже когда мы ссорились, он сам приходил на кухню, ставил между нами две чашки чая и говорил до конца.

В 5:18 Мартин вошёл в палату. На нём был безупречный тёмный костюм, хотя за окном ещё стояла ночь. В руках он держал папку с красной застёжкой.

— Санни, — произнёс он мягко, слишком мягко, — Патрик ушёл спокойно. Нам нужно сохранить достоинство семьи.

— Он ещё здесь.

Мартин замер.

— Что?

— Он ещё дышит.

В этот момент из коридора донёсся звон разбитого стакана. Элис вскрикнула, а доктор Рид резко обернулся к двери.

Мартин спрятал папку за спину.

— Есть вещи, о которых тебе лучше не знать.

Я встала, хотя колени дрожали.

— Тогда почему ты принёс это сюда?

Он ничего не ответил. Только посмотрел на красную застёжку, будто боялся не того, что лежало внутри, а того, кто мог это увидеть.

Я протянула руку. Мартин сделал шаг назад.

— Санни, не открывай.

— Почему?

Он медленно расстегнул папку, и в тот же миг Патрик за моей спиной судорожно вдохнул. Доктор бросился к нему, а я увидела, как из папки выпал сложенный лист с его подписью…

ЧАСТЬ 2

…Лист упал на пол лицевой стороной вниз. Я хотела поднять его, но доктор Рид заслонил мне дорогу.
— Назад, Санни.
— На нём подпись моего мужа.
— Именно поэтому вы не должны читать его в таком состоянии.
Мартин наклонился, однако Патрик вдруг сжал моё запястье. Силы почти не было, но хватка оказалась упрямой.
— Оставьте, — прошептал он.
— Что оставить? — спросила я.
Он посмотрел не на меня, а на брата.
— Дверь… открытой.
Мартин побледнел.
За дверью действительно стояла Элис. В руках она держала металлическую коробку от старых театральных гримов. На крышке остались потёртые буквы имени Патрика.
— Он велел отдать это Санни, если Мартин снова начнёт распоряжаться его словами, — сказала она.
— Элис, выйди, — приказал Мартин.
— Я слишком долго выходила, когда ты просил меня молчать.
Доктор Рид поднял лист и передал его мне. Бумага была испещрена неровными строками. Почерк Патрика я узнала сразу: в конце каждой фразы он ставил маленькую точку, даже если писал в спешке.
«Санни, если ты читаешь это рядом со мной, значит, они всё-таки решили, что ты не выдержишь правды. Но ты выдержишь. Ты должна узнать, почему я не позволил врачам говорить тебе всё».
Я подняла глаза.
— Что это значит?
Мартин шагнул ко мне.
— Это не письмо. Это черновик, который он написал в бреду.
— Ты только что сказал, что не знаешь, что там.
Его лицо дёрнулось.
— Я знаю достаточно.
Элис поставила коробку на стул. Внутри лежали театральные программки, несколько ключей и маленький коричневый конверт с печатью клиники. На конверте стояла дата — за три недели до госпитализации.
Доктор Рид резко сказал:
— Этого здесь быть не должно.
— Почему? — спросила я.
— Потому что результаты обследования были переданы только вашему мужу.
У меня похолодели пальцы.
— Значит, он знал.
Никто не ответил.
Патрик открыл глаза. В них уже не было прежней ясности, но он всё ещё пытался говорить.
— Не… болезнь…
— Что не болезнь? — я наклонилась к нему.
Он перевёл взгляд на коробку.
— Театр… мальчик…
Мартин резко схватил её.
— Хватит спектакля!
Элис вцепилась в его рукав.
— Отдай.
— Ты не понимаешь, что делаешь.
— Нет, это ты не понимаешь. Если Санни прочитает всё, ты потеряешь не только работу.
В коридоре зазвонил телефон. Мартин посмотрел на экран и отступил к стене. На дисплее высветилось имя, от которого доктор Рид сжал губы: «Нора Вейл, нотариус».
Мартин сбросил вызов.
Телефон зазвонил снова.
Патрик вдруг собрал остаток сил и произнёс:
— Ответь… при ней.
Мартин поднёс телефон к уху. Из динамика донёсся женский голос, и после первых двух слов он выронил аппарат на пол. Элис закрыла рот ладонью.
А я услышала только одну фразу:
— Господин Стюарт оставил распоряжение, которое вступает в силу после его смерти…

ЧАСТЬ 3

…Телефон лежал на кафельном полу, и голос нотариуса продолжал звучать из разбитого динамика.
— Санни должна лично присутствовать при оглашении. Мартин, вы обязаны передать ей ключ от архива.
— Это ошибка, — выдохнул он.
— Нет. Ошибка была в том, что вы решили уничтожить приложение к распоряжению.
В палате стало так тихо, что я слышала неровное дыхание Патрика.
— Что вы уничтожили? — спросила я.
Мартин не ответил.
Элис открыла металлическую коробку и достала связку ключей. Один был длинным, латунным, с биркой «Сцена три». Второй — маленьким, плоским, с выцарапанной датой.
— Он передал их мне месяц назад, — сказала она. — И попросил никому не отдавать.
— Ты предала семью, — прошипел Мартин.
— Я перестала прикрывать тебя.
Я посмотрела на доктора Рида.
— Теперь скажите правду. Что было у Патрика?
Доктор снял очки и протёр их краем халата.
— Тяжёлое заболевание сердца. Он знал, что времени осталось мало. Но это не вся правда.
Мартин рванулся к нему.
— Вы обещали!
— Я обещал хранить врачебную тайну, пока он жив. Но он сам изменил распоряжение вчера вечером.
Доктор достал из внутреннего кармана сложенный лист.
— Патрик отказался от операции, которая могла продлить ему жизнь, потому что хотел, чтобы деньги пошли на восстановление театра «Аркадия» и лечение мальчика по имени Томас.
Я почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Какого мальчика?
Элис опустила глаза.
— Сына Мартина.
Мартин резко повернулся к ней.
— Не смей.
— Томас болен с рождения. Патрик узнал, что ты присваивал деньги фонда, созданного для его лечения.
У Мартина задрожали руки.
— Я брал взаймы.
— Ты продал права на архив, — продолжила Элис. — А потом подделал подпись Патрика, чтобы объявить его недееспособным.
Я посмотрела на красную папку. Внутри лежали не только медицинские бумаги. Там был договор с нотариальной отметкой и подписью Мартина, поставленной под строкой, где он признавал получение денег фонда.
— Почему Патрик не сказал мне? — прошептала я.
Доктор ответил тихо:
— Он боялся, что вы броситесь спасать всех сразу и забудете о себе. Он хотел сначала вернуть деньги, а потом рассказать.
— Но он не успел.
— Успел оставить свидетеля.
В палату вошла женщина лет пятидесяти с мокрыми от снега волосами. Я узнала её: это была бухгалтер фонда, Нора Вейл.
Она положила на кровать Патрика толстую книгу учёта.
— Я молчала, потому что Мартин угрожал забрать у меня внука. Но господин Стюарт оставил мне письмо. В нём сказано: «Если Санни спросит, кто виноват, пусть Нора откроет страницу сто восемьдесят семь».
Нора раскрыла книгу.
На странице сто восемьдесят семь стояла единственная запись за последний год. Напротив перевода в клинику для Томаса была подпись Мартина.
Он сам написал: «Возвращу после продажи архива».
Мартин схватился за край кровати.
— Я хотел спасти сына.
— А Патрик хотел спасти его, не разрушив чужие жизни, — сказала я.
В этот момент аппарат возле кровати издал длинный ровный сигнал. Доктор наклонился к Патрику, но тот уже не слышал нас.
Мартин опустился на стул.
— Он всё оставил тебе?
Нора закрыла книгу.
— Нет. Он оставил Санни право выбрать.
— Что выбрать? — спросила я.
Нора достала последний документ. Прочитала первую строку и изменилась в лице.
— Санни, здесь есть условие, о котором никто не знал. Если Мартин признается публично, архив и театр перейдут Томасу. Но если он откажется, всё будет продано, чтобы выплатить долг фонду.
За окном ударил гром. Мартин посмотрел на меня, а телефон Норы снова зазвонил. На этот раз она ответила и побледнела.
— Санни… Томас только что исчез из детского отделения…