ЧАСТЬ 4
Я выхватила телефон у Норы.
— Что значит «исчез»?
На другом конце плакала женщина.
— Его не было в палате. Кровать пустая. Мартин сказал, что заберёт его сам.
Я медленно повернулась к нему.
Он сидел возле кровати Патрика, сжимая в кулаке маленький ключ с биркой «Сцена три».
— Где Томас?
— Я не знаю.
— Ты только что услышал, что его нет.
— Я не забирал его.
Нора закрыла глаза.
— Мартин, скажи ей всё.
— Я сказал, что не знаю!
Он вскочил так резко, что стул ударился о стену. В его кармане зазвенели монеты, и этот нелепый звук среди больничных приборов показался мне страшнее крика.
— Ты собирался увезти его? — спросила я.
— Я хотел спрятать его от фонда.
— От фонда, который оплачивал его лечение?
— От людей, которые завтра заберут его в другую клинику, потому что счета не оплачены!
Нора вздрогнула.
— Счета были оплачены.
Мартин замер.
— Что?
— Все до последнего. Патрик перевёл деньги три дня назад.
Доктор Рид достал из папки ещё один лист.
— И зарезервировал для Томаса место в клинике, где проводят нужную операцию.
Мартин посмотрел на бумагу, будто она была написана на незнакомом языке.
— Он не мог… У него не было столько.
— Он продал собственную коллекцию театральных масок, — сказала я.
Мартин тяжело опустился обратно.
Я вспомнила стеклянный шкаф в нашей гостиной. Патрик годами собирал эти маски: деревянные, фарфоровые, гипсовые. Он шутил, что каждая хранит чужой голос. Три недели назад шкаф опустел. Я спросила, куда всё делось.
Он ответил: «Некоторые роли пора отпустить».
Я тогда решила, что он просто устал от вещей.
Оказалось, он уже отдавал жизнь, которую строил, чтобы спасти мальчика, чьего отца я считала его самым надёжным помощником.
— Где он? — повторила я.
— В театре, — сказал Мартин.
— Томас?
— Я отвёз его туда утром. Не чтобы похитить. Он просил увидеть сцену, о которой дедушка рассказывал ему перед сном. Я боялся, что если скажу вам, вы вызовете врачей и заберёте его.
— У ребёнка тяжёлое заболевание. Ты оставил его одного?
— Там есть сторож.
Нора выругалась и выбежала в коридор. Мы последовали за ней.
Через двадцать минут мы уже мчались к «Аркадии» в машине Элис. Дорога блестела после дождя, а связка ключей лежала у меня на коленях и звенела на каждой кочке.
— Если Томас действительно там, — сказала Элис, — Мартин лишится всего.
— Он уже лишился доверия.
— Ты собираешься отдать театр?
Я посмотрела на красную папку.
— Я собираюсь сначала спасти мальчика.
У бокового входа нас встретил сторож. Он дрожал и всё время повторял, что Мартин велел никого не пускать.
Мы вошли в зал.
На сцене, под единственным рабочим прожектором, стоял Томас. Ему было около десяти лет. На нём была слишком большая куртка, а в руках он держал деревянную театральную маску с треснувшей улыбкой.
— Дедушка сказал, что я должен дождаться Санни, — произнёс он.
Я поднялась к нему.
— Где твой отец?
Томас показал на кулисы.
Мартин стоял там, прислонившись к декорации. В его руке был нож.
На полу лежал разрезанный холст с эмблемой фонда.
— Я не хотел причинить ему вред, — сказал он. — Я хотел уничтожить документы.
— Документы уже у Норы.
Он взглянул на меня.
— Тогда зачем ты пришла?
— За Томасом. И за ответом.
Мартин бросил нож. Тот с глухим стуком упал на деревянные доски.
— Я думал, Патрик считает меня вором.
— Он считал тебя человеком, который испугался настолько, что начал красть у собственного сына.
Мартин закрыл лицо ладонями.
— Я продал первые деньги, потому что операция сорвалась. Потом занял ещё. Потом подделал подпись. Каждый следующий шаг казался временным.
— Пока временная ложь не стала всей твоей жизнью.
— Я хотел, чтобы Томас жил.
— И Патрик хотел того же. Но он выбрал помощь, а не обман.
Томас тихо спросил:
— Папа, дедушка умер?
Мартин поднял голову. В его лице было такое отчаяние, что я на мгновение увидела не виновника, а испуганного отца.
— Да, — сказала я. — Он умер сегодня утром.
Томас сжал маску.
— Он обещал прийти на мой спектакль.
Я присела перед ним.
— Он пришёл бы. Поэтому оставил тебе сцену.
Мартин дёрнулся.
— Не говори ему этого. Театр не мой.
— И не твой, — ответила я. — По документам он принадлежит не одному человеку. Патрик передал его в фонд имени Томаса, но с одним условием: ты можешь работать здесь и получать зарплату, если подпишешь признание и будешь лично участвовать в лечении сына. Ни одного распоряжения деньгами без Норы и Элис.
Он смотрел на меня, не веря.
— Ты можешь отдать всё фонду и выгнать меня.
— Могу.
— Почему не делаешь?
Я взглянула на сцену, где пыль кружилась в полосе света.
— Потому что Патрик не хотел, чтобы Томас платил за твой страх. Но это не прощение. Это работа, которую тебе придётся выполнять каждый день.
Мартин кивнул.
Не благодарил.
Не просил забыть.
Он просто подошёл к сыну и опустился перед ним на колени.
— Прости меня, Томас.
Мальчик не обнял его. Только передал деревянную маску.
— Тогда не теряй её.
Через час мы вернулись в больницу. Патрик уже лежал спокойно. На его запястье всё ещё был кожаный браслет с серебряной маской.
Доктор Рид накрыл его руку простынёй.
Я открыла красную папку и прочитала последнюю страницу.
«Санни, не превращай мою смерть в красивую историю. Оставь людям не память обо мне, а место, где они смогут говорить правду без страха».
Я позвонила Норе.
— Публикуйте заявление полностью. Диагноз, фонд, театр, всё.
— Вы уверены?
— Да.
— Это изменит то, как люди будут его помнить.
Я посмотрела на неподвижное лицо Патрика.
— Он не просил, чтобы его помнили удобным.
К вечеру новость разошлась по всему городу. Люди узнали о его болезни, о проданном архиве, о деньгах фонда и о театре, который он оставил не семье, а детям, ещё не вышедшим на сцену.
Мартин подписал признание. Он не получил свободы от последствий, но получил возможность остаться рядом с Томасом и работать под чужим контролем. Первую зарплату он перечислил обратно в фонд.
Элис стала его попечителем.
Нора сохранила книгу учёта и каждую неделю проверяла счета.
А я взяла ключ с биркой «Сцена три» и повесила его над входом в театр.
Не как память о Патрике.
Как напоминание о его последнем выборе.
Через несколько дней Томас вышел на сцену перед пустым залом. Он надел деревянную маску, потом снял её и сказал:
— Дедушка говорил, что актёр должен показать лицо.
Я стояла за кулисами.
— Тогда покажи, Томас.
Он посмотрел на прожектор.
— А если я испугаюсь?
Я ответила его словами, которые Патрик повторял мне всю нашу жизнь:
— Скажи правду. И продолжай.
Томас шагнул вперёд, а над сценой тихо звякнул старый механизм занавеса. В луче света серебряная маска на браслете Патрика блеснула последний раз — и мальчик произнёс первую реплику.
