Я позволил дочери горничной раскрасить моё лицо, но когда управляющий увидел это, его улыбка исчезла

Когда я открыл глаза, на моём лице уже был нарисован жёлтый солнцекруг, а управляющий особняка стоял у дивана с таким видом, будто увидел преступление.

Дождь стучал по высоким окнам гостиной, и в воздухе пахло мокрым камнем, восковыми мелками и сладкой клубничной краской. Я лежал неподвижно уже минут двадцать, делая вид, что сплю. Рядом тихо поскрипывал деревянный заяц, которого маленькая Эмма таскала с собой повсюду.

Сначала холодная кисточка коснулась моей щеки. Потом что-то щекотно провело по лбу. Я едва не рассмеялся, но сдержался: мне хотелось понять, что ребёнок делает, когда уверен, что никто не смотрит.

— Эмма, осторожнее, — прошептала её мать с другого конца комнаты. — Не подходи к господину Коулу.

— Он спит, — ответила девочка. — Значит, ему можно сделать красивее.

Я услышал, как Елена уронила тряпку. Через минуту она закричала:

— Эмма! Господи, что ты натворила?

Я открыл глаза.

На моей щеке сияло жёлтое солнце, на лбу расправляла крылья синяя бабочка, а через нос тянулась неровная радуга. Розовое пятно занимало подбородок. Вид у меня был такой, будто я проиграл спор детскому саду.

Елена побледнела и схватила дочь за плечи.

— Простите, господин Коул. Я всё уберу. Пожалуйста, не увольняйте меня. Няня не пришла, я не могла оставить её одну.

— Мамочка, почему ты сердишься? — Эмма подняла на неё огромные глаза.

— Ты раскрасила лицо господину Коулу!

Девочка посмотрела на меня, потом на свою кисточку. Она не плакала. Только крепче прижала к груди зайца с оторванным ухом.

— Он был одинокий, — тихо сказала она. — Я хотела, чтобы он стал счастливый.

Эти слова ударили сильнее, чем я ожидал. В моём доме люди улыбались за зарплату, обнимали меня ради выгодных сделок и называли другом всякий, кто хотел получить доступ к моим счетам. Но трёхлетняя девочка увидела то, что я прятал даже от себя.

— Не двигайся, господин Большой Дом, — прошептала Эмма и снова окунула кисть в розовую краску. — Тебе ещё нужно сердце.

Я позволил ей коснуться моей щеки.

И тут в гостиную вошёл Виктор Хейл, управляющий имением. Его лакированные ботинки остановились на мраморном полу, рядом с упавшей баночкой краски.

— Что здесь происходит? — спросил он.

— Ребёнок случайно… — начала Елена.

— Это не случайность, — сухо перебил Виктор. — Господин Коул, вы видите, во что превратили вашу гостиную и ваше лицо?

— Вижу, — ответил я.

— Тогда я подготовлю распоряжение. Елена больше не будет работать в доме. А девочку следует немедленно вывести.

Эмма испуганно спряталась за моё кресло. Я почувствовал, как внутри меня поднимается старое, привычное раздражение. Виктор всегда говорил за меня, будто я был не хозяином, а подписью на его документах.

— Я сам решу, кто останется, — сказал я.

— Конечно, сэр. Но прежде вам нужно увидеть кое-что в кабинете.

Он положил на стол кожаную папку и раскрыл её ровно настолько, чтобы я заметил знакомую печать своей компании.

— Это касается не только сегодняшнего ущерба, — произнёс Виктор. — Если вы подпишете один лист, всё закончится тихо.

Елена сжала руку дочери. Я поднялся, чувствуя, как розовая краска стягивает кожу на щеке, и протянул руку к папке. Виктор уже поднимал верхний лист…

ЧАСТЬ 2

На верхнем листе стояло моё имя, а под ним — строка о срочном расторжении трудового договора с Еленой Доусон. Ниже значилась сумма ущерба, в четыре раза превышавшая стоимость всей мебели гостиной.

— Это смешно, — сказал я.

— Это официальный расчёт, — ответил Виктор. — Краска попала на обивку, ковёр и антикварный столик.

— На столике только одна капля.

— Одна капля на вещи, которая стоит больше, чем её годовая зарплата.

Елена стояла у двери, опустив голову. На её сером фартуке виднелись жёлтые пятна. Эмма держала её за палец и смотрела на меня так, будто я тоже мог исчезнуть.

— Я заплачу, — сказала Елена. — Продам машину, возьму дополнительную работу. Только не увольняйте меня.

— У тебя нет машины, — возразил я.

Она вздрогнула.

Виктор быстро вставил:

— Видите? Она даже не может возместить простой ущерб. Кроме того, сегодня утром пропал серебряный брелок от вашего кабинета.

— И ты решил, что его взяла Елена?

— Я ничего не решил. Я лишь сообщаю факты.

Я посмотрел на папку. Внизу стояла подпись, похожая на мою, но слишком аккуратная. В моей настоящей подписи последняя буква всегда уходила вверх, словно торопилась убежать с бумаги.

— Оставь нас, — сказал я.

— Сэр, это неразумно.

— Виктор.

Он улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз.

— Как пожелаете.

В кабинете пахло кожей, пылью и горьким кофе. Я запер дверь и повернулся к Елене.

— Почему ты молчишь?

— Потому что люди вроде меня теряют работу, когда начинают спорить с людьми вроде вас.

— Я не увольняю тебя.

— Сегодня — нет. Но завтра вы можете передумать.

Она достала из кармана маленький металлический брелок в форме якоря. Он был поцарапан и обмотан красной шерстяной нитью.

— Это наш талисман, — сказала Елена. — Эмма нашла его на остановке. Никакого серебряного брелока мы не брали.

Я хотел ответить, но в дверь постучали. Виктор сообщил, что уезжает на встречу с членами совета. Когда его шаги стихли, я заметил на краю стола тонкую полоску белой пыли.

Она была не от краски. Это был порошок для чистки сейфа.

— Елена, кто ещё входил сюда?

Она побледнела.

— Вчера вечером приходила госпожа Клара. Она сказала, что забыла украшение.

Клара была моей бывшей невестой. После разрыва она не появлялась в доме без причины.

Я открыл шкаф и обнаружил, что папка с документами благотворительного фонда лежит не на своём месте. Между страницами не хватало одного листа.

В этот момент Эмма, сидевшая на ковре, подняла голову.

— Господин Большой Дом, — сказала она, — дядя Виктор вчера ругал маму возле лестницы.

— Что он говорил?

Девочка нахмурилась, стараясь вспомнить.

— Он сказал, что если мама расскажет, где лежит жёлтая книжка, тебя больше не будет.

Елена резко присела рядом с ней.

— Эмма, не надо.

— Какая жёлтая книжка? — спросил я.

Елена прижала ладонь ко рту. На её лице появился такой страх, будто речь шла не о книге, а о человеке.

— Я не хотела втягивать вас, — прошептала она. — Но ваша мать перед смертью оставила мне одну вещь. И Виктор знает, что она у меня.

Она вытащила из подкладки фартука узкий латунный ключ и положила его на стол.

— Где книга? — спросил я.

Елена посмотрела на Эмму, потом на закрытый шкаф в коридоре.

— Там. Но открыть его можно только после того, как вы узнаете, что ваша мать написала на первой странице…

ЧАСТЬ 3

— Она написала: «Адриан должен услышать это от человека, которому не нужны его деньги», — сказала Елена.

В коридоре стояли часы, и каждый их удар казался слишком громким. Я взял латунный ключ. Металл оказался тёплым от её ладони.

— Почему ты не отдала его мне раньше?

— Потому что ваша мать попросила ждать, пока вы не начнёте доверять людям не за их должность.

— Моя мать умерла семь лет назад.

— Она знала, что вам понадобится время.

Мы подошли к узкому шкафу под лестницей. За дверцей лежали старые скатерти, коробки с ёлочными украшениями и пыльный деревянный ящик. Ключ повернулся с хрустом.

Внутри лежала жёлтая записная книга, перевязанная бечёвкой, и конверт с моим именем. Не тот конверт, который я ждал от нотариуса. На нём почерком матери было написано: «Не открывать при Викторе».

Я разорвал бумагу.

Мать писала, что незадолго до смерти обнаружила исчезновение денег из фонда помощи сотрудникам. Она подозревала Виктора и Клару. Но самое страшное было дальше: все распоряжения о переводах подписывались от моего имени, пока я находился на лечении после аварии.

— Я ничего не подписывал, — прошептал я.

— Ваша мать тоже так думала, — ответила Елена. — Она попросила меня сохранить копию журнала переводов. Виктор искал её три года.

Я перелистнул книгу. Даты, суммы, названия счетов. Напротив каждого перевода стояли инициалы В. Х. и отметки о поддельном согласовании. Последняя запись была сделана за день до смерти матери.

Дверь кабинета распахнулась.

Виктор вошёл вместе с Кларой. На её пальце сверкал браслет, который она когда-то получила от меня после помолвки.

— Я предупреждал, что неразумно оставлять вас без присмотра, — сказал Виктор.

— Ты украл деньги фонда, — ответил я.

Клара резко повернула голову.

— Адриан, не устраивай сцену.

— Ты знала?

Она замолчала, но Виктор усмехнулся.

— Ваша мать была больна. Она придумала историю, чтобы очернить меня. А Елена просто нашла удобный способ шантажировать вас.

— Тогда почему ты так испугался этой книги?

— Я не испугался.

— Ты только что назвал её содержание, хотя даже не подходил к столу.

Лицо Виктора дрогнуло. Клара побледнела.

Елена достала из книги несколько квитанций.

— Вот переводы на счёт, открытый на имя госпожи Клары. А вот платежи за ремонт дома Виктора.

— Это подделка! — крикнула Клара.

Эмма вдруг выскользнула из-за кресла и положила на стол тот самый серебряный брелок.

— Я нашла его в кармане дяди Виктора, — сказала она. — Он упал, когда дядя толкнул маму.

Виктор шагнул к ребёнку, но я встал между ними.

— Ещё один шаг — и ты никогда больше не войдёшь в этот дом.

Он сжал кулаки.

— Вы не понимаете, Адриан. Ваши деньги давно принадлежат тем, кто умеет ими управлять.

— Нет. Они принадлежат тем, ради кого их собирали.

Виктор отступил. Но в этот момент зазвонил мой телефон. На экране высветился номер дома престарелых, где жила бывшая секретарь матери.

Я ответил и услышал дрожащий женский голос:

— Адриан, я видела оригинал последнего документа. Виктор забрал его не весь. Вторая страница у меня. И там указано, кому мать собиралась передать фонд…