Я показала новые кадры дочери, но после первого комментария в комнате стало так тихо, что фотограф уронил телефон

В тот вечер моя дочь расплакалась прямо перед объективом, а фотограф продолжал улыбаться, будто слёзы были частью его замысла.

— Ещё один дубль, Мира, — сказал он, поправляя на ней белый жакет. — Люди должны увидеть, как ты похожа на маму.

Я стояла у стены студии и сжимала в ладони маленькую заколку в форме керамической звезды. Мира носила её с детства, особенно когда нервничала. Сейчас заколка дрожала вместе с её волосами.

— Я не хочу быть похожей, — тихо сказала она.

Фотограф Артём усмехнулся:

— Так говорят все дети знаменитостей, пока не понимают, сколько стоит это сходство.

У меня внутри всё сжалось. Я знала этот взгляд. Не восхищение. Расчёт.

В студии на Патриарших пахло горячими лампами, лаком для волос и мокрым камнем после вечернего дождя. На сером фоне стояла Мира — моя четырнадцатилетняя дочь, высокая, серьёзная, с тем самым глубоким взглядом, который я сама видела в зеркале много лет назад. Но она не была моей копией. Она рисовала механических птиц, терпеть не могла мои старые фильмы и мечтала поступить в школу сценографии.

Артём поднял камеру.

— Улыбнись так, как мама улыбалась в девяностых.

Мира опустила подбородок.

— Я не знаю, как она улыбалась.

— Все знают, — ответил он.

Я шагнула вперёд.

— Съёмка окончена.

Продюсер Лев, до этого молча листавший планшет, резко поднял голову.

— Милла, не драматизируй. Это просто фотографии.

— Тогда почему моя дочь плачет?

— Потому что она ещё не привыкла к вниманию.

— Она привыкнет к вниманию. Но не к тому, что за неё решают, кем ей быть.

Лев положил планшет на стол. На экране уже виднелся макет будущей публикации: крупная фотография Миры и заголовок о «новом лице моей юности». Я почувствовала холод под рёбрами.

— Кто разрешил это размещать?

— Ты подписала согласие на съёмку.

— На съёмку, а не на использование имени и образа моей семьи.

Лев улыбнулся шире.

— У тебя прекрасная память. А у нас есть бумаги.

Мира сдёрнула с волос заколку. Керамическая звезда ударилась о деревянный пол и треснула. Этот звук оказался громче всех голосов в комнате.

Она выбежала в коридор.

Я бросилась следом, но у двери заметила на столе папку с красной наклейкой. Рядом лежала ручка, которой я никогда не пользовалась, и лист, где под моей фамилией стояла подпись, слишком похожая на мою.

— Милла, не трогай документы, — сказал Лев за моей спиной.

Я медленно повернулась.

— Почему?

Он впервые перестал улыбаться.

В этот момент в студии погас верхний свет, а из соседней комнаты донёсся голос женщины:

— Если вы хотите узнать, кто на самом деле разрешил эту съёмку, откройте папку сейчас…

ЧАСТЬ 2

Я рванула папку к себе раньше, чем Лев успел накрыть её ладонью. Бумага хрустнула, красная наклейка оторвалась и прилипла к моему пальцу.
— Это незаконно, — сказал Лев.
— Тогда почему вы так боитесь, что я прочту?
В дверях стояла гримёрша Нина. Она держала в руках мокрое полотенце, а на её запястье блестел тонкий медный браслет. Лицо у неё было белым.
— Я не хотела вмешиваться, — прошептала она.
— Но вмешались, — ответил Лев.
— Потому что Мира плакала.
Я открыла папку. Первый лист оказался договором на рекламную кампанию. Второй — разрешением использовать имя, фотографии и фрагменты старых интервью. Внизу стояла моя подпись.
Только я никогда не видела этот документ.
— Откуда это? — спросила я.
Лев приблизился.
— Ты подписала его три недели назад.
— Три недели назад я была в Лос-Анджелесе.
— Подпись можно поставить заранее.
— Не эту.
Я провела пальцем по чернилам. Моя настоящая подпись всегда заканчивалась длинной резкой чертой. Здесь последняя линия была короткой и поднятой вверх.
Нина сжала полотенце.
— Я видела, как его приносили.
Лев повернулся к ней.
— Выбирай выражения.
— Я видела, — повторила она громче. — Документы принёс не Артём. Их принёс человек из агентства. Он сказал, что подпись уже получена и осталось только снять девочку.
За стеной Мира всхлипнула. Я вышла в коридор и увидела её на металлической скамье. На ладони она держала осколок керамической звезды.
— Мам, я всё испортила?
— Нет.
— Они сказали, что людям нужна моя похожесть. А если я перестану быть похожей, им станет неинтересно?
Я присела перед ней. Холод от скамьи пробрался сквозь платье.
— Ты не обязана быть интересной им. Ты обязана оставаться собой.
— А если из-за меня отменят твою работу?
— Тогда отменят мою работу. Не тебя.
В этот момент зазвонил телефон Льва. Он отошёл к окну, но говорил достаточно громко.
— Да, она нашла папку… Нет, девочка пока ничего не подписала… Нет, мать не должна увидеть приложение к договору.
Он резко обернулся, но я уже смотрела на него.
— Какое приложение?
Лев побледнел.
— Ты всё неправильно поняла.
Нина достала из кармана сложенный лист.
— Приложение было у меня. Я взяла его из принтера, когда поняла, что там написано.
Она протянула бумагу, но не отпустила.
— Если я отдам это вам, вы обещаете, что Мира больше не выйдет перед камерой сегодня?
— Обещаю.
Нина разжала пальцы. Я развернула лист и увидела условие, от которого у меня перехватило дыхание: в случае отказа от кампании ответственность возлагалась не на агентство, а на Миру лично. А ниже стояло её имя, хотя она ничего не подписывала.
Снизу была приписка от руки: «Согласие получено от матери в присутствии свидетеля».
— Кто свидетель? — спросила я.
Нина посмотрела на закрытую дверь гримёрной.
— Человек, который сейчас там.
Я подошла к двери. Изнутри донёсся шорох и мужской голос:
— Если она войдёт, всё закончится плохо.
Я взялась за ручку, а Лев крикнул мне вслед:
— Милла, не открывай! Вы ещё не знаете, кто подписал это вместо вас…

ЧАСТЬ 3

Я открыла дверь.
В маленькой гримёрной пахло пудрой и мятными леденцами. У зеркала стоял мужчина в тёмном пальто. Я узнала его не сразу: Олег Воронцов, мой бывший менеджер, с которым мы не разговаривали шесть лет. На столе перед ним лежал чёрный портфель, а рядом — листы с отпечатками пальцев.
— Ты, — сказала я.
— Я хотел всё объяснить.
— После того как подписал за меня?
Олег посмотрел на Льва.
— Я не подписывал.
— Тогда почему в документах написано, что ты был свидетелем?
Он провёл рукой по воротнику. На пальце у него блеснул старый перстень с царапиной у камня.
— Потому что я присутствовал при разговоре с твоей матерью.
Я почувствовала, как внутри поднимается глухая ярость.
— Моя мать умерла восемь лет назад.
— Я знаю.
Олег открыл портфель и достал нотариально заверенную копию доверенности. На ней стояла подпись моей матери и дата, поставленная за два месяца до её смерти.
— Она передала мне право вести переговоры по семейному архиву, — сказал он. — В том числе по материалам, где была ты.
— Но не по моей дочери.
— В приложении агентство указало, что твой образ и образ твоих детей могут использоваться для продвижения проекта. Лев сказал, что это уже согласовано.
Лев резко шагнул вперёд.
— Не переворачивай всё на меня.
— Я ничего не переворачиваю, — ответил Олег. — Я принёс оригинал.
Он вынул из портфеля третий лист. Внизу, под моей настоящей подписью, стояла отметка: «Дети и несовершеннолетние родственники не включаются в соглашение».
В комнате стало так тихо, что я услышала, как Мира сжимает осколок заколки в коридоре.
— Значит, договор поддельный, — сказала я.
— Да, — произнёс Олег. — Его составили после того, как ты отказалась продавать семейный архив. Они решили получить внимание через дочь.
Лев ударил ладонью по столу.
— Ты сам принёс им этот архив!
— Я принёс копии, чтобы защитить компанию от старого иска.
— Ты обещал мне доступ к её имени!
Лев осёкся.
Нина закрыла рот рукой. Артём отступил к стене.
Я смотрела на Льва.
— Вот что вам было нужно. Не Мира. Моё имя.
— Твоё имя продаёт кампанию, — процедил он. — А её лицо делает рекламу свежей.
— Она человек.
— Для публики она наследница. Людям нужен красивый образ.
Мира вошла в комнату. Её глаза были красными, но голос звучал ровно.
— Я не образ.
Лев отвернулся.
Олег передал мне оригиналы и сказал:
— Есть ещё одна проблема. Сегодня утром эти фотографии уже отправили в три издания. Если они выйдут, договор придётся оспаривать публично.
Мой телефон завибрировал. На экране высветился неизвестный номер.
— Это Милла Йовович? — спросил женский голос. — Я работаю в фонде, который вы создали для молодых художников. Нам только что прислали документы: ваша дочь якобы стала лицом проекта, а вы согласились закрыть её имя от участия в собственной выставке.
Я посмотрела на Миру.
— Какой выставке?
На другом конце повисла пауза.
— Вы не знали? Её работы уже отобрали. Но кто-то потребовал убрать их из программы сегодня до полуночи…