ЧАСТЬ 4
…Доктор Шах прочитала сообщение ещё раз и показала экран Лидии.
Виктор побледнел сильнее, чем от моего диагноза.
— Я не отправлял этого, — сказал он.
— Но вы знаете, кто отправил, — ответила Лидия.
Он посмотрел на дверь. Там стояли Томас, две медсестры и охранник больницы. Никто не касался Виктора, но выйти ему уже не позволяли.
Доктор Шах убрала телефон в пакет.
— Мы вызываем службу безопасности и фиксируем угрозу. А вы, Виктор, садитесь.
— Я имею право поговорить с женой наедине.
— Нет, — сказала я. — Вы потеряли это право, когда оставили меня на полу.
Он сел на стул у стены. На его рукаве блестела капля дождя, хотя на улице дождя не было. Наверное, это была вода из раковины Селены, где он торопливо умывался перед поездкой в больницу.
Лидия продолжила проверять бумаги.
— Подпись доктора поддельная. Но кто имел доступ к её печати?
Мира Шах опустила взгляд.
— Только я и заведующий отделением. Но копии документов хранятся в кабинете медицинского координатора.
— Имя? — спросила я.
— Павел Грин.
Виктор резко поднял голову.
— Павел не имеет к этому отношения.
Селена горько усмехнулась.
— Ты слишком быстро его защищаешь.
Виктор встал.
— Вы ничего не понимаете. Если документы выйдут наружу, рухнет не только моя компания. Пострадают сотни людей.
— Ты вывел деньги из фонда, — сказала я. — Не прячь жадность за чужими зарплатами.
Он сжал кулаки.
— Я спасал дело твоего отца.
— От кого?
Виктор посмотрел на меня, и в его лице впервые проступило не раздражение, а усталость.
— От твоего отца.
Я не ожидала этого.
Лидия замерла.
Виктор рассказал, что мой отец перед смертью оставил долги, о которых мне не сообщил. Благотворительный фонд держался на кредитах, а Виктор несколько лет перекрывал их личными деньгами. Потом начал брать средства из самой компании, убеждая себя, что вернёт всё после продажи двух объектов.
Но объекты не продались.
Кредиторы потребовали контрольный пакет.
— И ты решил отравить меня, — сказала я.
— Я решил заставить тебя подписать временное управление.
— Ты растворил яд в моём вине.
Он закрыл глаза.
— Я не думал, что ты выпьешь столько.
От этой фразы у меня перехватило дыхание сильнее, чем от отравления.
Селена отступила от него.
— Ты сказал, что это успокоительное.
— Я не хотел, чтобы она умерла.
— Ты просто хотел, чтобы она была недостаточно жива для отказа, — ответила я.
Доктор Шах попросила Виктора передать телефон. Он отказался.
Тогда Томас достал из кармана не оружие и не наручники, а небольшую металлическую коробку.
— Нашли в мусорном контейнере у служебного входа. Там лежала перчатка и чек из аптеки. Камеры показывают, как Павел Грин выбрасывает их после разговора с господином Романо.
Виктор резко повернулся к нему.
— Ты не имеешь права трогать мои вещи.
— Это территория больницы, — ответил Томас. — А на чеке ваше имя.
Лидия позвонила в банк и включила громкую связь. Финансовый директор подтвердил: перевод на счёт моей умершей матери был оформлен с компьютера Виктора, но распоряжение подписал Павел Грин.
Павел оказался не сообщником из жалости к Виктору. Он был его братом по отцу — человеком, который много лет работал в больнице под чужой фамилией. Виктор обещал ему долю фонда, если тот создаст медицинские документы о моей нестабильности.
Когда Павла привели в коридор, он не стал притворяться.
— Я сделал копии, — сказал он. — Но яд купил Виктор. Я не знал, что он положит его в вино.
— Ты знал достаточно, чтобы остановить его, — сказала я.
Павел посмотрел на пол.
— Знал.
Это признание не принесло облегчения.
Оно только показало, сколько людей увидели мой обрыв и решили, что можно подтолкнуть меня дальше.
Виктор попросил поговорить со мной без остальных. Лидия возразила, но я кивнула.
Селена осталась у двери.
— Пять минут, — сказала я.
Виктор подошёл к кровати. Между нами лежал планшет с поддельной доверенностью.
— Я любил тебя, Елена.
— Любовь не прячет яд в розмарине.
Он вздрогнул.
— Я боялся потерять всё.
— Ты боялся потерять контроль. Это не одно и то же.
— Если ты передашь документы, фонд закроют. Люди потеряют помощь.
Я посмотрела на Лидию.
— Что будет, если я подпишу независимое управление?
— Фонд продолжит работу без Виктора. Долги проверят. Активы заморозят. Придётся продать его личный пентхаус и долю в компании, чтобы вернуть выведенные средства.
Виктор закрыл лицо ладонью.
Он хотел сохранить не фонд. Он хотел сохранить собственную роскошную жизнь, имя и право распоряжаться каждым человеком рядом.
Я взяла ручку.
Селена тихо спросила:
— Вы уверены?
— Нет, — ответила я. — Но я знаю, что больше не буду подписывать ничего в одиночестве.
Я подписала распоряжение о независимом управлении фондом и передаче всех финансовых документов аудиторам.
Виктор вскочил.
— Ты уничтожаешь компанию!
— Нет. Я убираю из неё человека, который решил, что жена — это препятствие.
Он хотел вырвать бумаги, но Селена встала между нами.
— Не прикасайся к ней.
Виктор посмотрел на Селену.
— После всего, что я для тебя сделал?
Она сняла с себя его белую рубашку и положила её на стул.
— Ты не сделал для меня ничего. Ты арендовал мою жизнь, пока она была тебе выгодна.
Виктору пришлось уйти с охраной больницы. Не в наручниках. Не под вспышки камер. Просто через коридор, где медсестры отворачивались, а пациенты слышали его фамилию.
Павла передали службе безопасности, а документы отправили аудиторам. Селена осталась в палате, пока мне ставили новую капельницу.
— Я не жду прощения, — сказала она.
— Хорошо.
— Но хочу вернуть деньги, которые он провёл через мои счета.
— Вернёте их фонду?
— До последнего рубля.
Я посмотрела на женщину, которая ответила на мой звонок и потом принесла мне доказательство. Она не стала моей подругой. Такие вещи не исправляются одной честной ночью.
Но она стала свидетелем.
А иногда свидетель — это единственный человек, который не позволяет чужой лжи пережить того, кого она пыталась уничтожить.
Через несколько часов доктор Шах принесла мне мой телефон. На экране было пять пропущенных вызовов от Виктора и одно новое сообщение от Лидии: «Папка передана в фонд. Ваша подпись признана действительной».
Я открыла шкафчик тумбочки и достала маленькую медную застёжку, которую Лидия сняла с папки перед передачей документов.
На ней осталась царапина от моего ногтя — та самая, которую я оставила утром, когда прятала договор.
Я провела по ней пальцем.
В палату вошла медсестра.
— Елена, вас спрашивают из детского отделения фонда. Говорят, там нужна ваша подпись на срочной закупке лекарств.
Я подняла глаза.
Моё сердце ещё болело, Виктор разрушил всё, что я считала браком, а впереди были долги, расследования и годы работы.
Но в руках у меня снова лежала не его доверенность.
Моя настоящая подпись.
Я взяла бланк, прижала его ладонью к металлической крышке папки и сказала:
— Соедините меня с фондом. Дети ждать не будут.
