ЧАСТЬ 4
Я перечитала сообщение трижды.
Фотография была сделана не в поезде.
На снимке Клара лежала в моей комнате за несколько часов до отправления из Лиона. Рядом виднелась синяя чашка с трещиной, которую я разбила прошлой зимой и всё равно продолжала использовать.
Значит, тот, кто прислал фотографию, был у меня дома.
Или имел доступ к человеку, который там побывал.
Данте протянул руку.
— Дайте телефон.
— Нет.
Он остановился.
— Мария, это не просьба из любопытства. Тот, кто прислал снимок, знает, где находится ваша дочь.
— И именно поэтому я не отдам вам единственное доказательство.
Елена посмотрела на меня внимательно.
— Клара ваша дочь. Никто не собирается это отнимать.
— Тогда почему они написали иначе?
— Потому что хотят, чтобы вы испугались и сами раскрыли брошь.
Я сжала деревянную ласточку в ладони. На спине действительно появилась тонкая трещина, которой раньше не было. Я поддела её ногтем, и маленькая крышка отошла.
Внутри лежал свернутый листок, настолько тонкий, что его можно было принять за кусочек папиросной бумаги. На нём были имена, даты и суммы. Внизу — подпись моего отца.
А рядом стояла подпись Елены.
— Ты знала? — спросил Данте.
Елена не отвела взгляда.
— Я помогала ему вынести реестр из клиники.
— Ты сказала, что он был свидетелем.
— Он был и свидетелем, и человеком, который однажды сам подписал одну из сделок.
В вагоне стало тесно от правды.
Данте взял листок, но я не отпустила его сразу.
— Что он сделал?
— До встречи со мной твой отец перевозил детей через порт, — сказала Елена. — Он думал, что спасает их от голода и войны. Потом узнал, что часть семей платит за младенцев, а часть детей просто исчезает. Он попытался выйти из дела.
— И моя мать спрятала его?
— Она спрятала реестр. Твой отец не успел.
Данте провёл пальцем по своей подписи в нижней части листа.
— Я тоже здесь.
Я посмотрела на него.
— Ты продавал детей?
Он медленно покачал головой.
— Я подписывал документы на перевозку. Мне говорили, что это благотворительный фонд. Когда понял, что происходит, было поздно. Елена хотела рассказать всё, но мои люди уже служили не мне.
— Росси?
— Его отец. Он держал порт и клинику. Моя жена узнала, что троих детей собираются забрать сразу после рождения. Поэтому она инсценировала собственную смерть и спрятала их маршрут.
— Почему она не забрала детей?
Елена закрыла глаза.
— Потому что за мной следили. Я могла спасти только документы. А Данте должен был стать для детей мишенью, чтобы никто не подумал, что они живы.
Данте повернулся к ней.
— Ты оставила меня на восемь лет.
— Я оставила тебя живым. Если бы ты знал, что я выжила, Росси узнал бы это через день.
Риккардо тихо сказал:
— Но кто тогда напал сегодня?
Из динамика поезда донёсся треск. Затем заговорил машинист:
— Мы прибудем на техническую станцию через три минуты. Всем пассажирам оставаться на местах.
Елена резко подняла голову.
— Это не голос машиниста.
Данте понял одновременно с ней.
— Они захватили кабину.
Риккардо бросился к служебной панели. Проводник, всё ещё запертый в соседнем проходе, начал смеяться.
— Вы можете спорить о прошлом сколько угодно, господин Ломбарди. Но через три минуты поезд остановится в тоннеле, и ваши дети окажутся у людей, которым вы когда-то доверяли.
Данте взял папку.
— В тоннеле есть боковой выход.
— Он заперт, — сказал Риккардо.
— Был заперт.
Он достал из кармана связку ключей, но Елена остановила его.
— Данте, если мы уйдём через служебный проход, дети останутся без защиты. Им нужен тот, кто сможет подтвердить их происхождение.
Она посмотрела на меня.
— Мария, вы должны пойти с нами.
Я рассмеялась от страха.
— Я мать-одиночка с долгом за две комнаты и ребёнком на руках. Как я могу разоблачить людей, которые держат под контролем целый поезд?
— Вы уже сделали это, — сказала Елена. — Вы вошли к детям, когда все остальные отвернулись.
Состав дёрнулся. Свет погас окончательно.
Риккардо распахнул аварийную панель, и в вагон ворвался запах горячего металла. На полу зажглась узкая жёлтая полоска.
Данте взял Маттео, Елена — третьего ребёнка, а я прижала к себе Клару и Лео.
В этот момент дверь соседнего вагона выбило внутрь.
На пороге появились двое мужчин в форме железнодорожной охраны. Но у настоящих работников не бывает одинаковых перчаток и пистолетов под левым локтем.
Первый поднял оружие.
— Папку на пол.
Данте шагнул вперёд.
— Вы уверены, что хотите, чтобы все узнали, кому служите?
— Нас это не волнует.
— А мне кажется, волнует.
Он указал на потолок.
Там горел зелёный индикатор аварийной связи.
— Ваш разговор уже слышат пассажиры первого класса. Риккардо подключил внутреннюю линию.
Мужчина дёрнулся.
Из соседнего вагона донеслись крики. Пассажиры всё слышали.
Второй охранник выругался и поднял пистолет выше.
Тогда Елена сделала то, чего никто не ожидал. Она вышла из-за Данте и сняла с шеи тонкую цепочку.
На ней висел медальон с фотографией тройняшек.
— Стреляйте, — сказала она. — Но сначала объясните людям, почему восемь лет прятали мать этих детей и зачем сегодня пришли за младенцами.
Мужчина замер.
Пассажиры уже собрались у стеклянной перегородки. Кто-то снимал происходящее на телефон. Женщина в жемчужных серьгах, ещё недавно требовавшая тишины, теперь держала ладонь у губ.
Первый охранник отступил.
— Это ничего не доказывает.
Я достала листок из броши.
— Тогда объясните вашу фамилию в этом списке.
Он увидел документ и побледнел.
Данте резко повернулся к проводнику.
— Ты оставил маяк под коляской.
— Я не работаю на Росси.
— Я не сказал, что на Росси.
Проводник улыбнулся.
— Вы слишком поздно поняли.
Из его рукава выпал второй передатчик. Риккардо поднял его и прочитал код.
— Это код внутренней службы Ломбарди.
Данте посмотрел на него.
— Кто ещё имел доступ?
Риккардо молчал.
На его серебряном шраме выступила капля пота.
Я вспомнила, как он первым увидел жетон, как всё время требовал отдать ему папку и как слишком быстро узнал, что клиники находятся под наблюдением Росси.
— Это был ты, — сказала я.
Риккардо повернул ко мне лицо.
— Осторожнее.
— Ты посадил маяк под коляску.
— Я защищал их.
— Нет, — сказала Елена. — Ты вёл их к тем, кто хотел забрать детей.
Данте смотрел на своего охранника несколько секунд. Потом достал из папки первый документ и развернул его перед всеми.
— Здесь подпись Риккардо. Он подтвердил, что Елена умерла и что дети должны быть переданы фонду Росси после моего устранения.
Риккардо выхватил пистолет, но Данте оказался быстрее. Он не выстрелил. Просто ударил его рукоятью по запястью, и оружие упало на пол.
— Ты был со мной двенадцать лет, — сказал Данте.
— Я был рядом с властью, — ответил Риккардо. — Не путай это с верностью.
Поезд начал замедляться.
Люди в форме бросились к выходу, но пассажиры перегородили проход. Пожилой мужчина, который раньше выключил слуховой аппарат, вдруг включил его и громко сказал:
— Я слышал каждое слово. И половина вагона тоже.
На станции поезд остановился. Но не в тоннеле, как обещали захватчики, а у платформы, где уже стояли представители службы безопасности железной дороги и врачи, вызванные одним из пассажиров.
Данте посмотрел на меня.
— Я не звал их.
— Я позвала, — сказала женщина в жемчужных серьгах. — Иногда плач ребёнка полезнее всех ваших тайных звонков.
Врачи осмотрели детей прямо в вагоне. У Лео было обезвоживание, у Маттео — высокая температура, а третьему младенцу сняли повязку и обработали неглубокую рану от осколка. Они были живы.
Это было главное.
Но когда врач попросил меня передать Клару, я не сразу отпустила дочь.
Елена заметила это.
— Вы боитесь, что я её заберу?
— Я боюсь всех, кто говорит, что знает о моей семье больше меня.
Она подошла ближе, но не коснулась ребёнка.
— Ваша мать оставила вам не только реестр. Она оставила письмо.
Елена достала из внутреннего кармана сложенный лист.
Я узнала почерк сразу. Мать писала крупно, с сильным нажимом, будто каждую букву приходилось вырывать из бумаги.
«Мария, если ты читаешь это, значит, люди, от которых я прятала тебя, нашли дорогу. Не верь тем, кто обещает спасти тебя за деньги. Спроси Данте, почему он не искал тебя раньше. Ответ изменит то, что ты думаешь о нём».
Я подняла глаза.
— Почему?
Данте не стал уклоняться.
— Потому что я знал, что твой отец виновен в перевозках. Я боялся, что ты унаследовала его связи. А потом решил, что легче считать тебя погибшей, чем признать: я бросил твою мать одну.
— Ты знал, что я существую?
— Да.
— И не пришёл.
— Нет.
Его голос не оправдывался.
И именно это было тяжелее всего.
Я посмотрела на трёх младенцев. Елена сидела рядом с ними, бледная и измученная. Данте стоял у стены, впервые не пытаясь купить решение или приказать людям разойтись.
— Что будет дальше? — спросила я.
— Я передам реестр тем, кто сможет защитить свидетелей, — ответил Данте. — И публично откажусь от всех портовых контрактов, связанных с фондом Росси.
— Ты понимаешь, что потеряешь империю?
— Я уже потерял её в тот день, когда решил, что дети могут быть частью сделки.
Елена опустила голову.
— А я отвечу за то, что скрывала правду.
Я долго смотрела на них обоих.
Потом положила деревянную ласточку на столик между нами.
— Это принадлежало моей матери. Я не отдам её вам.
— Не нужно, — сказал Данте.
Я достала из броши листок и протянула ему только копию.
— Оригинал останется у меня.
Он кивнул.
— Справедливо.
Лео снова зашевелился и заплакал. Я посмотрела на Данте.
— Он голоден.
— Я знаю.
— Тогда не стойте. Принесите чистое одеяло, воду и врача для Елены.
Данте тут же повернулся к сотрудникам станции.
— Воду, одеяло и врача. Немедленно.
Он сделал шаг, но остановился.
— Мария, я не прошу вас остаться рядом с нами.
— Я знаю.
— Но если вы согласитесь, я оплачу лечение Клары и ваши долги. Не как хозяин. Как человек, который обязан вам жизнью своих детей.
Я посмотрела на дочь. Она уже снова спала, сжимая пальцами пустую деревянную застёжку от броши.
— Оплатите не мои долги, — сказала я. — Оплатите клинику, где детей не будут продавать за подпись.
Данте кивнул.
— Сделаю.
— И имя вашей жены должно быть там.
Елена закрыла лицо руками.
— Мария…
— Вы спасли документы, — сказала я ей. — Теперь помогите сделать так, чтобы они больше никому не понадобились.
За окном станции начинало светать. Но я не смотрела на небо. Я смотрела на листок с именами, на трёх детей и на человека, который потерял почти всё, чтобы наконец перестать прятаться за своим богатством.
Когда врач забрал у меня Лео, он перестал плакать сразу.
А Данте, стоя рядом с пустой бутылочкой и окровавленным крошечным бронежилетом, тихо спросил:
— Как вы думаете, он когда-нибудь простит меня?
Я взяла деревянную ласточку и закрыла её ладонью.
— Сначала дайте ему вырасти. А потом позвольте ему самому решить.
Пропустили начало?
