ЧАСТЬ 4
Имя на экране было моим.
Не «Кэтрин Хейз», а короткая подпись, которую я использовала только для внутренних переводов фонда: К. Х.
Под ней стояла фамилия Дэвида Чена.
Я подняла глаза.
— Объясни.
Дэвид не отступил, но цвет его лица изменился.
— Я не переводил деньги.
— Тогда почему банк связал операцию с тобой?
Марк усмехнулся. Едва заметно, почти с облегчением.
— Вот видишь? Я не единственный, кого тебе стоит подозревать.
Дэвид посмотрел на него.
— Не радуйтесь раньше времени.
Он вынул из кармана небольшой ключ с пластиковой биркой. На ней был номер старого кабинета в подвале больницы.
— В понедельник я нашёл там папку с медицинскими счетами, — сказал он. — Я собирался передать её вам, но Марк опередил меня.
— Что в папке? — спросила я.
— Доказательство того, что он не просто пытался забрать ваши акции.
Дэвид говорил тихо, но каждое слово падало в холл, как металлический инструмент на кафель.
Марк шагнул к нему.
— Не втягивай врача в корпоративную грязь.
— Я уже втянут, — ответил Дэвид. — Три года назад ваш финансовый отдел отказал в лечении детям из программы фонда, потому что деньги ушли на фиктивные консультации.
— Осторожнее.
— Я был лечащим врачом двух этих детей.
Он повернулся ко мне.
— Я думал, что ваш отец разрешил такие выплаты. Потом нашёл его подпись на копиях. Но подпись была поставлена после его смерти.
У меня перехватило дыхание.
Отец умер четыре года назад. Марк вошёл в совет через шесть месяцев после его смерти, когда мне было слишком больно разбираться в каждой бумаге.
— Ты подделывал подпись моего отца? — спросила я.
Марк сжал губы.
— Больница нуждалась в деньгах.
— И ты брал их из фонда детей?
— Я возвращал их из будущих доходов.
— Ты переводил их на счета посредников.
Он посмотрел на меня с раздражением, будто я снова неправильно поняла простую вещь.
— Ты не знаешь, как управляют учреждением такого размера.
— Зато я знаю, как выглядит кража.
Тиффани стояла у колонны, прижимая к груди телефон. Вся её самоуверенность исчезла. На розовом платье остались брызги кофе.
— Марк, — сказала она, — ты говорил, что деньги идут на новое отделение.
— Не начинай.
— Ты говорил, что Кэтрин согласна.
— Я сказал то, что тебе было нужно услышать.
Тиффани закрыла глаза.
Потом сделала неожиданное.
Она достала из сумки конверт и протянула его мне.
— Это лежало у меня в квартире. Он приказал сжечь его, но я не смогла.
Марк рванулся вперёд, однако охранник уже перекрыл ему путь.
Я открыла конверт. Внутри лежала копия доверенности на управление фондом, подписанная моим именем, и квитанция за нотариальное заверение, датированная прошлой ночью.
Подпись была похожа на мою.
Слишком похожа.
— Где оригинал? — спросила я.
— У него, — ответила Тиффани. — В кабинете. В нижнем ящике за папкой с отчётами.
Марк побледнел.
— Ты не понимаешь, что делаешь.
— Понимаю, — сказала она. — Ты обещал мне свадьбу, а оставлял меня с чужим преступлением.
Я посмотрела на Дэвида.
— Ты знал про счета и молчал.
Он опустил взгляд.
— Я собирал доказательства. Я боялся, что, если обвиню Марка без документов, он закроет кардиологическое отделение. Но я ошибся. Моё молчание тоже стоило людям дорого.
Это было первое признание, которое я могла принять: не потому, что оно спасало Дэвида, а потому, что он не пытался украсить свою вину.
Я взяла папку Мэй.
— Заседание совета состоится сейчас.
— Ты не можешь провести его в холле, — сказал Марк.
— Могу. Здесь ты унизил Генри. Здесь ты построил свою ложь. Здесь она и закончится.
Через двадцать минут за длинным столом в конференц-зале сидели члены совета, представители фонда и инвесторы. Генри стоял у двери, всё ещё держа в руках свою фуражку. Он хотел уйти, но я попросила его остаться.
Марк вошёл последним.
Он уже успел сменить галстук. Только руки выдавали его: пальцы беспрерывно теребили металлическую застёжку часов.
— Это абсурд, — заявил он. — Моя жена устроила личную расправу.
— Бывшая жена, — поправила я. — Заявление о расторжении будет подано сегодня.
Он усмехнулся.
— Ты разрушишь больницу вместе со мной.
— Нет. Я разрушу схему, которую ты называл больницей.
Председатель временной комиссии попросил Мэй говорить первой. Она рассказала о журнале доступа. Потом Дэвид показал счета и копии поддельных подписей. Тиффани передала ключи от квартиры и призналась, что получила их от Марка.
Марк пытался перебивать.
— Она лжёт!
— Тогда объясни перевод, оформленный моей электронной подписью, — сказала я.
Он резко повернулся к финансовому директору.
— Ты должен был провести его до открытия банка.
Финансовый директор замер.
В комнате стало тихо.
Марк понял ошибку слишком поздно.
Он сам произнёс это вслух.
Я закрыла глаза на секунду. Боль была почти физической, но теперь она имела форму и имя.
— Перевод остановлен, — сказала Мэй. — Банк получил уведомление о мошенничестве.
— А оригинал доверенности? — спросил один из инвесторов.
Тиффани подняла руку.
— В нижнем ящике его кабинета.
Охранник принёс папку через пять минут. На оригинале была моя поддельная подпись. Но под ней виднелась дата, когда я находилась в Германии. В тот день я выступала на заседании поставщиков, а запись моего выступления и отметка пограничной службы исключали моё присутствие в городе.
Марк сел.
Не рухнул. Не попросил прощения.
Просто сел, потому что все пути вокруг него закончились.
Совет снял его с должности и отменил все распоряжения, выданные после смерти моего отца. Тиффани отстранили от стажировки, но я настояла, чтобы её заявление о передаче документов внесли в протокол, а не выбросили вместе с её пропуском.
— Почему вы помогаете ей? — спросил Дэвид.
— Я не помогаю. Я не позволяю Марку сделать её единственной виноватой.
Тиффани плакала беззвучно.
— Я думала, он правда любит меня, — сказала она.
— Возможно, он любил не вас, а то, что вы были готовы ему поверить, — ответила я.
Марк поднялся.
— Кэтрин, ты разрушишь всё, что мы строили.
Я посмотрела на него через стол.
— Нет. Я наконец увидела, что строила это одна.
Он хотел что-то сказать, но председатель комиссии уже подписывал решение. Марк потерял должность, доступ к счетам и право распоряжаться акциями фонда. Деньги вернули на программу детской кардиологии. Его имя сняли с рекламных стендов, а больница начала независимую проверку всех договоров, заключённых за последние четыре года.
Но победа не была чистой.
Дэвид подал заявление об уходе на следующий день. Он не хотел оставаться руководителем отделения, пока не признает, что скрывал первые признаки махинаций.
Я не остановила его.
Я лишь попросила его закончить лечение мальчика, которому он обещал операцию.
— После этого уйдёте, — сказала я.
— Вы всё ещё мне доверяете?
— Доверие не возвращается разговором. Верните его делом.
Он кивнул.
Марк ушёл из больницы без охраны и без привычной свиты. У входа Генри держал ворота парковки открытыми, но не для него.
Тиффани остановилась рядом со мной.
— Вы будете требовать, чтобы я ушла?
— Вы больше не стажёрка.
Она вздрогнула.
— Тогда кто я?
Я протянула ей чистый лист заявления.
— Свидетель, который помог вернуть деньги детям. Решайте сами, кем станете после этого.
Тиффани долго смотрела на лист, потом взяла ручку.
Я вернулась в холл и увидела на мраморе засохшее кофейное пятно. Уборщик уже тёр его жёсткой щёткой, но сладкий запах всё ещё держался в воздухе.
Рядом лежала крышка от стакана.
Я подняла её и выбросила в урну, а затем остановилась у стенда с фотографией моего отца. Под его именем ещё оставалась маленькая табличка: «Основатель и хранитель обещания».
Я сняла табличку, перевернула её и попросила Генри принести инструменты.
— Что вы делаете? — спросил он.
— Меняю последнюю строку.
На новом листе я написала: «Здесь решения принимают ради тех, кто не может заплатить за своё спасение».
Генри прикрепил его под фотографией.
Из коридора донёсся голос мальчика, которого Дэвид готовил к операции. Он спрашивал медсестру, будет ли его сердце снова биться ровно.
Я посмотрела на пустое место, где ещё утром стоял Марк.
— Будет, — сказала я. — Для этого мы и вернулись.
Пропустили начало?
