ЧАСТЬ 4

Я выхватила у Тристана телефон.

— Клара, ты меня слышишь?

В трубке шипел ветер. Потом раздался тихий, испуганный голос:

— Папа? Здесь кто-то ходит по кабинету бабушки.

— Запри дверь спальни, — сказал Тристан. — Не выходи. Мы едем.

— Я уже вызвала охрану.

— Клара, слушай только меня.

— Папа, я не одна.

На заднем плане послышался мужской голос.

Маркус.

— Какая трогательная семья, — произнёс он. — Но мы всё равно закончим этот разговор без полиции.

Связь оборвалась.

Тристан рванулся к выходу.

— Я еду с вами, — сказала я.

— Нет.

— Именно поэтому я еду.

— Бьянка, это опасно.

— Он уже знает мой адрес. Прятаться поздно.

Лидия Морозова схватила ключи от служебной машины.

— У меня люди подъедут к дому через семь минут.

— У нас нет семи минут, — ответил Тристан.

— Тогда постарайтесь не погибнуть за шесть.

Мы выбежали из больницы под холодный дождь. Медная брошь на моей груди билась о молнию куртки при каждом шаге. Я сжала её пальцами и впервые подумала, что отец ошибся: иногда остановиться нельзя.

Нужно идти дальше.

Дом Беллами находился на окраине Манхэттена, за высокими коваными воротами. Когда мы подъехали, охранные фонари уже горели, а одна из камер была разбита.

Тристан выскочил из машины.

— Клара!

Из дома донёсся грохот.

Мы ворвались внутрь.

В кабинете Элеанор Маркус стоял у открытого сейфа. Клара сидела в кресле, связанная пластиковыми стяжками, но смотрела не на него, а на маленький диктофон в своей ладони.

Маркус повернулся.

— Ты всегда опаздывал, Тристан.

— Отпусти её.

— Сначала документы.

— Ты уже проиграл.

Маркус рассмеялся.

— У тебя нет доказательств. У тебя есть запись, которую можно объявить подделкой, медсестра, которая всё свалит на Прайса, и женщина, которую никто не знает.

Он посмотрел на меня.

— Хотя, признаю, она очень полезно выглядит испуганной.

Я почувствовала страх. Но рядом с ним была злость — спокойная, холодная и ясная.

— Вы забыли одну вещь, — сказала я.

— Какую?

— Я медсестра. Я умею слушать то, что люди говорят, когда думают, что никто не слышит.

Клара подняла диктофон.

— Он сам всё записал.

Маркус шагнул к ней.

Тристан заслонил дочь.

— Ни шагу.

— Вы не понимаете, с кем связались.

— Понимаю, — сказала я. — С человеком, который слишком долго считал других глупее себя.

В этот момент включился диктофон.

Из маленького динамика раздался голос Маркуса, записанный несколько минут назад:

— Прайс всё испортил. Нужно было забрать доверенность до операции. Если Элеанор умрёт, компания моя. А если заговорит Бьянка, её заставят замолчать вместе с ней.

Маркус замер.

Он услышал себя со стороны.

Свою интонацию.

Свою уверенность.

Собственные слова, от которых уже нельзя было отречься.

— Ты записывала? — прошептал он Кларе.

— Да.

— Ты не понимаешь, что делаешь.

— Понимаю лучше, чем ты думаешь.

Снаружи завыли сирены.

Маркус метнулся к окну, но у двери уже стояли сотрудники полиции и Лидия Морозова.

— Маркус Беллами, отойдите от девочки, — приказала она.

Он поднял руки.

Впервые за всё время он выглядел не могущественным, а маленьким.

Прайса и Рут задержали в больнице в тот же вечер. Врачебная комиссия подтвердила подмену препарата, а записи с камер и диктофон Клары стали частью дела. Маркус пытался утверждать, что его спровоцировали, но на записи был слышен его собственный голос.

С этим спорить было невозможно.

Через два дня мой адвокат позвонил мне в семь утра.

— Бьянка, больница отозвала приказ об увольнении.

— Я не вернусь.

— Они готовы выплатить компенсацию.

— Пусть выплатят. Но я больше не хочу работать там, где подделывают чужую вину.

На другом конце повисла пауза.

— Вы уверены?

— Впервые за долгое время.

Тристан тоже звонил. Сначала каждые полчаса. Потом оставил одно сообщение.

«Я не прошу вас простить меня за то, что втянул в это. Я прошу встретиться».

Я встретилась с ним в маленьком кафе рядом с парком, через неделю после ареста Маркуса. На окне лежали капли дождя, а между нами остывал чай.

— Я должен был защитить вас с самого начала, — сказал Тристан.

— Вы пытались.

— Плохо.

— Зато честно.

Он опустил взгляд.

— Я привык решать всё деньгами, охраной и юристами. Но вы не позволили мне спрятать вас за стеной.

— Я слишком долго сама была стеной для других.

— А теперь?

Я посмотрела на него.

— Теперь я хочу дверь.

— Чтобы можно было уйти?

— Чтобы можно было войти добровольно.

Он улыбнулся. Не своей привычной улыбкой для газет, а усталой и настоящей.

В тот же день я впервые увидела пустую комнату Клары. На письменном столе лежала фотография, где она стояла рядом с бабушкой, а на стене висел плакат с созвездиями. Клара уехала к Элеанор, пока дом проверяли следователи.

Я подняла с пола медную брошь-компас, отцепившуюся от моей куртки.

— Ты потеряла её, — сказала Клара, появившись в дверях.

— Я думала, она осталась в больнице.

— Бабушка говорит, это хороший знак.

— Почему?

— Потому что ты всё равно нашла дорогу обратно.

Я приколола брошь к карману.

Через три месяца я переехала в Бостон и устроилась в небольшую клинику, где никто не знал о Беллами, ночной машине и поддельных лекарствах. По утрам я варила крепкий кофе, записывала смены в бумажный ежедневник и больше никогда не садилась в машину, не проверив номер.

Тристан приезжал по выходным.

Иногда мы гуляли по набережной с Кларой и Элеанор. Иногда спорили из-за пустяков. Иногда молчали так спокойно, будто молчание тоже могло быть разговором.

Однажды Клара принесла мне рисунок. На нём были четыре человека, чёрный внедорожник и огромная медная стрелка, указывающая вперёд.

— Это мы? — спросила я.

— Конечно.

— А почему машина такая большая?

— Потому что с неё всё началось.

Я рассмеялась.

Тристан стоял у окна и смотрел на нас.

— А где я? — спросил он.

— Вот, — сказала Клара. — Ты держишь дверь.

— Почему?

— Потому что теперь Бьянка сама решает, входить ей или нет.

Зимой, спустя почти полгода, мне пришло письмо от Маркуса. Он писал из следственного изолятора. Просил передать ему контакты адвоката, говорил, что всё можно исправить, что семья должна держаться вместе.

В конце была одна фраза:

«Ты ведь понимаешь, что без меня у Тристана ничего не получится?»

Я перечитала письмо дважды, затем спокойно ответила:

«У него получилось пережить правду. Остальное он решит сам».

И больше ничего не добавила.

Тристан спросил, хочу ли я выбросить письмо.

— Нет, — сказала я. — Пусть останется.

— Зачем?

— Чтобы помнить: иногда прошлое возвращается не потому, что ему рады, а потому, что оно больше не знает, где ты живёшь.

В тот вечер выпал первый снег. Клара приклеила рисунок к холодильнику, Элеанор уснула у камина, а Тристан вышел на крыльцо проверить почту.

Я стояла у окна и держала пальцами медную брошь-компас.

Когда-то я думала, что она должна указывать мне путь.