ЧАСТЬ 4
Я сжала телефон так сильно, что ногти впились в ладонь.
— Кто? — спросила я.
Эвелин не ответила сразу.
Кристофер стоял посреди комнаты, всё ещё держа мою декларацию. Доктор Уоллес прижимал к груди кожаный чемодан. Марта не сводила с них глаз.
— Эвелин, кто помог Гарольду? — повторила я.
— Врач, который подписал заключение о моей недееспособности, — сказала она. — Сэмюэл Уоллес.
Уоллес закрыл глаза.
Кристофер резко повернулся к нему.
— Вы говорили, что оригинал уничтожен.
— Я говорил, что его не найдут.
— Это не одно и то же.
Я услышала каждое слово.
Кристофер тоже понял, что сказал лишнее.
Марта открыла ладонь. На ней лежал небольшой ключ с латунной биркой.
— Нора, сейф находится за книжным шкафом в кабинете. Я знаю кодовую комбинацию. Гарольд заставил меня выучить её, когда Кристофер ещё был подростком.
— Почему вы всё это время молчали? — спросила я.
Марта посмотрела на спящего Теодора.
— Потому что думала, что страх спасает детей. Потом поняла, что он только помогает взрослым чудовищам.
В коридоре послышались тяжёлые шаги.
Кристофер рванулся к двери, но Рэймонд неожиданно поднял руку. Движение было слабым, почти незаметным, однако оно остановило всех.
Он указывал на письменный стол.
Я подошла к нему и заметила под настольной лампой тонкую металлическую пластинку. На ней были выгравированы четыре цифры.
— Код от сейфа? — спросила я.
Рэймонд моргнул один раз.
Кристофер побледнел.
— Не трогайте его.
— Почему?
— Потому что он не понимает, что делает.
Рэймонд медленно повернул глаза к нему.
В этом взгляде было столько ясности, что даже Уоллес отступил.
Я передала Теодора Марте и вместе с ней побежала в кабинет. За книжным шкафом действительно оказался сейф. Код сработал с первого раза.
Внутри лежали папки, несколько печатей, банковские документы и жёсткая коробка из тёмного ореха. На крышке были выжжены инициалы Э. У.
В коробке находились оригинал свидетельства о рождении, письма Эвелин и пачка расписок. На каждой стояла подпись Кристофера. Он получал деньги от Уоллеса за каждую неделю, в течение которой Рэймонд оставался «безнадёжно больным».
Но важнее всего оказался короткий лист, написанный рукой Гарольда.
«Если Эвелин объявится, её дочь должна исчезнуть из документов. Рэймонд будет молчать. Уоллес проследит».
Я вернулась в спальню с коробкой в руках.
Кристофер заметил бумаги и бросился ко мне. Марта встала между нами.
— Отойдите.
— Ты не понимаешь, во что лезешь, — процедил он.
— Я понимаю достаточно. Вы хотели получить компанию, пока мой дядя был парализован. А потом собирались объявить меня самозванкой.
— Ты даже не знала его!
— Но он знал меня.
Я положила декларацию на кровать. Рэймонд шевельнул пальцами и указал на ручку.
Он не мог держать её сам. Я вложила ручку ему между пальцами, поддерживая кисть. Рука дрожала, дыхание сбивалось, но он вывел на листе одну букву за другой: «Нора».
Подпись была неровной, почти детской.
Но это была его подпись.
Уоллес опустился на стул.
— Я не хотел никого убивать, — сказал он. — Гарольд шантажировал меня. Кристофер продолжил. Он сказал, что если я откажусь, он уничтожит записи о моих махинациях с лицензией.
— И вы продолжали колоть препарат, — ответила я.
— Я думал, что Рэймонд всё равно умрёт.
— Поэтому вам было легче?
Уоллес посмотрел на его неподвижное тело.
— Да.
Кристофер схватил его за воротник.
— Закрой рот.
— Нет, — произнёс Уоллес. — Я больше не буду покрывать тебя.
Кристофер толкнул его. Доктор ударился плечом о шкаф, и из его чемодана выпал последний флакон. Стекло разбилось о пол. Резкий запах лекарства смешался с запахом воска.
Рэймонд начал задыхаться.
Я нажала кнопку вызова на аппарате и стала считать его вдохи. Уоллес, дрожа, сам отключил капельницу и заменил раствор. Марта принесла кислородный баллон из медицинской комнаты.
— Если он выживет, — сказал Уоллес, — ему понадобится несколько недель восстановления.
— Он выживет, — ответила я.
— Вы не можете это обещать.
— Могу. Потому что теперь вы будете лечить его правильно.
Уоллес кивнул.
Через час приехала Эвелин. Она вошла, опираясь на трость, и остановилась у кровати. Рэймонд открыл глаза.
— Прости, — сказала она.
Он моргнул один раз.
— Я должна была забрать тебя раньше.
Один моргание.
— Ты не виновата? — спросила я.
Рэймонд перевёл взгляд на меня и снова моргнул.
Эвелин подошла ко мне. Её рука дрожала, когда она коснулась моего лица.
— Я искала тебя двадцать семь лет.
Я хотела отстраниться. Хотела спросить, почему она не пришла раньше, почему позволила чужой лжи стать моей биографией. Но передо мной стояла не фотография и не имя из старого конверта. Передо мной была женщина, которая всё это время жила с украденной у неё дочерью болью.
— Мне нужно время, — сказала я.
— Я подожду.
Кристофер попытался уйти, но у входа его остановил Рэймонд. Он не мог подняться, поэтому просто поднял руку и указал на коробку с расписками.
— Ты правда думаешь, что после этого сохранишь компанию? — спросила я.
Кристофер посмотрел на документы.
— Компания принадлежит семье.
— Нет. Она принадлежит тем, кто не превращает больного человека в залог.
— Ты ничего не знаешь о бизнесе.
— Зато знаю, что он построил его не для того, чтобы ты распродал всё за одну ночь.
Кристофер усмехнулся.
— Ты собираешься забрать наследство?
Я посмотрела на Рэймонда. Он не мог говорить, но его пальцы снова сжали край одеяла.
— Я собираюсь остановить распродажу и сохранить рабочие места. А потом решу, нужна ли мне вообще эта компания.
— Ты не сможешь управлять ею одна.
— Поэтому не буду одна.
Эвелин положила на стол письмо.
— Рэймонд уже назначил независимый совет из руководителей филиалов. Он подписал распоряжение ещё до болезни. Кристофер не получил бы полного контроля даже после смерти дяди.
Кристофер уставился на неё.
— Он не мог подписать это после инсульта.
— Он подписал до него, — сказала я. — А вы даже не удосужились проверить дату.
Вот чего он хотел на самом деле: не просто денег, а права сказать всем, что он наконец стал главным. Он строил похороны как сцену собственного возвышения. Теперь у него оставались только расписки, разбитый флакон и имя в документах, которые нельзя было уничтожить.
Рэймонд провёл в клинике десять дней. Он не восстановился полностью, но снова мог говорить короткими фразами. Первое, что он произнёс, увидев меня у кровати, было:
— Теодор спит?
Я рассмеялась и заплакала одновременно.
— Спит. И украл у Марты половину печенья.
— Хороший мальчик.
Кристофер лишился должности ещё до того, как его махинации дошли до официальных разбирательств. Руководители филиалов отказались работать с ним. Уоллес дал письменные показания и лишился лицензии, но его признание позволило доказать, что Рэймонда держали в искусственном параличе. Марта получила оплачиваемое место в совете фонда, который Эвелин создала для детей сотрудников.
А я не стала владелицей компании.
Я выбрала место, о котором Рэймонд попросил сам: руководить отделом помощи семьям водителей, погибших на работе. Там не требовалось носить дорогие часы и говорить о прибыли за минуту до похорон.
В день, когда Рэймонд вернулся домой, он попросил принести ему коробку из орехового дерева. Долго смотрел на старую фотографию Эвелин, потом на свидетельство о моём рождении.
— Я должен был найти тебя раньше, — сказал он.
— Вы нашли меня тогда, когда я пришла к вам с ребёнком.
— Нет. Это Теодор меня нашёл.
Мой сын сидел на ковре и стучал деревянной ложкой по металлической миске. Каждый удар отдавался в большой гостиной звонким, упрямым звуком.
Рэймонд улыбнулся.
Я достала из коробки ту самую фотографию и перевернула её. На обороте всё ещё виднелись четыре слова: «Твоя мать не умерла тогда».
Я больше не прятала её под матрасом.
Положила рядом с фотографией Теодора.
Рэймонд посмотрел на них обоих и попросил ручку.
На чистом листе он написал медленно, с остановками:
— Что вы хотите сказать?
Он протянул лист мне.
Там было всего три слова: «Оставь свет включённым».
В ту ночь Теодор снова проснулся и заплакал. Я вошла в комнату Рэймонда, но он уже не спал. Малыш протянул к нему руки, и старик, которому врачи оставляли пять дней, поднял ладонь навстречу.
Между ними зазвенела металлическая миска.
Рэймонд тихо сказал:
— Ещё раз.
Пропустили начало?
