ЧАСТЬ 4

…Ашер рванулся к выходу, но у двери остановился и обернулся ко мне.

— Ты поедешь?

Я посмотрел на Марин.

Она стояла у стола, сжимая телефон обеими руками. На её лице не осталось ни раздражения, ни привычной усталости. Только паника человека, который внезапно понял: годы нельзя вернуть одним признанием.

— Да, — сказал я. — Поеду.

— Зачем?

— Потому что ты не должен входить туда один.

Марин подняла голову.

— Я тоже еду.

Ашер отступил от неё.

— Нет.

— Я твоя мать.

— Именно поэтому я не хочу, чтобы ты говорила за меня.

Эти слова ударили по ней сильнее, чем любой крик.

Мы приехали в больницу через двадцать минут. В приёмном отделении пахло спиртом, мокрой одеждой и горячим пластиком от старого автомата с напитками. На стене мигала красная цифра, а издалека доносились быстрые шаги санитаров.

У стойки нас встретил мужчина в тёмно-зелёной форме.

— Ашер Рид?

— Да.

— Ваш отец в палате интенсивного наблюдения. Он пришёл в сознание, но слаб. Врач разрешил одному человеку.

Марин сразу сделала шаг вперёд.

— Я его мать.

Мужчина посмотрел на Ашера.

— Решать ему.

Ашер сжал мою руку. Пальцы у него были ледяными.

— Коул пойдёт со мной.

Марин опустила руки.

Я хотел сказать ей, что это не победа. Что Ашер не выбирал меня вместо неё. Он просто выбрал человека, рядом с которым мог не защищаться.

Но слова застряли.

В палате Нолан лежал под тонким одеялом. Он оказался худее, чем я представлял, с короткими седыми волосами и лицом, на котором болезнь оставила резкие тени. На тумбочке лежали очки, часы с треснувшим ремешком и фотография маленького мальчика в баскетбольной форме.

Ашер остановился у кровати.

Нолан открыл глаза.

— Ты вырос, — прошептал он.

Ашер не ответил сразу.

Потом спросил:

— Почему ты не пришёл?

Нолан посмотрел на меня, затем снова на сына.

— Приходил. Твоя мать не пускала.

— Почему ты позволил ей?

— Я не позволил. Я боялся сделать хуже. Потом узнал, что она сказала тебе, будто я не хочу тебя видеть.

— И просто сдался?

Нолан долго молчал, переводя дыхание.

— Я был трусом. Болезнь не делает человека хорошим. Иногда она просто показывает, сколько ошибок ты успел накопить.

Ашер отвернулся к стене.

— Я ненавидел тебя.

— Знаю.

— Я думал, ты бросил нас.

— Я бросил твою мать. Но не тебя.

— Разницы я не чувствовал.

Нолан закрыл глаза.

Я стоял у изголовья, не вмешиваясь. В кармане лежал латунный ключ от банковской ячейки, тяжёлый и холодный. Столько лет Ашер ждал хоть какого-то доказательства, что его не забыли. И вот оно лежало рядом, пока два человека пытались говорить через пропасть, которую создали взрослые.

Нолан протянул руку к тумбочке.

— Там есть документы. Деньги для твоего обучения. И ещё кое-что.

— Что?

— Договор на мастерскую. Я оставляю её тебе, если захочешь. Не как долг. Как возможность делать то, что у тебя получается.

Ашер посмотрел на фотографию.

— Я не знаю, чего хочу.

— Тогда не решай сегодня.

У двери раздался тихий звук. Марин стояла в коридоре, хотя обещала остаться у стойки.

Нолан увидел её и напрягся.

— Выйдите, пожалуйста, — попросил он.

Марин остановилась.

— Я хочу поговорить с тобой.

— Я много лет хотел поговорить с тобой. Ты отвечала письмами за сына.

— Я защищала его.

— Нет. Ты защищала своё право быть единственным человеком, который ему нужен.

Марин словно потеряла равновесие и ухватилась за дверной косяк.

Ашер посмотрел на неё.

— Это правда?

Она сжала губы.

— Я боялась, что если он узнает отца, то уйдёт.

— А я боялся, что если назову Коула отцом, ты расстроишься.

Я почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось.

Марин повернулась ко мне.

— Ты ведь всё равно забираешь дом.

— Да.

— А если мы не найдём жильё?

— Я оставлю вам деньги на шесть месяцев аренды.

— Почему?

— Потому что ты была моей женой. А Ашер — мальчик, которого я любил, даже когда он делал всё, чтобы я этого не чувствовал.

Ашер опустил взгляд.

— Я был ужасным сыном.

— Ты был ребёнком, которому показывали только одну сторону истории, — ответил я. — Но ты всё равно отвечаешь за то, что говорил.

Он кивнул.

— Я знаю.

Врач вошёл и попросил всех выйти. Нолану нужно было отдыхать.

В коридоре Ашер сел на пластиковый стул и достал из кармана своё письмо. Бумага уже успела помяться.

— В нём сказано, что он каждую неделю приезжал в соседний город и ждал меня возле спортивного центра.

Марин закрыла лицо ладонью.

— Он не имел права приходить, — сказала она глухо.

— А ты имела право говорить, что он не приходил?

Она не ответила.

Я отошёл к автомату с водой. Мне нужно было несколько секунд без чужих глаз. Но Ашер последовал за мной.

— Ты правда собираешься уйти сегодня?

— Из дома — да.

— А от меня?

Я посмотрел на него.

— Это зависит не от адреса.

— Я не знаю, как всё исправить.

— Не пытайся исправить всё сразу.

— Что тогда делать?

— Начни с правды. Потом научись не прятать тех, кто для тебя важен.

Он вытер глаза рукавом.

— Я не называл тебя папой, потому что боялся предать Нолана.

— А я никогда не просил тебя так меня называть.

— Но ты хотел.

Я честно кивнул.

— Хотел.

— Прости.

Это было короткое слово. Не волшебное. Не способное отменить пустые ужины, закрытые двери и годы, когда я улыбался, делая вид, что мне не больно.

Но я услышал его.

— Я принимаю твоё извинение, — сказал я. — Но доверие придётся строить самому.

— Ты поможешь?

— Если ты будешь говорить правду, когда она неудобна.

— Буду.

— Тогда да.

Через два часа Нолан снова пришёл в сознание. Врач сказал, что кризис удалось стабилизировать, но состояние оставалось тяжёлым. Ашер попросил разрешения остаться рядом.

Марин сидела в коридоре одна. Я подошёл к ней и положил на кресло папку с документами на дом.

— Оценщик приедет в понедельник.

Она не подняла глаз.

— Ты всё это время любил нас?

— Да.

— Даже когда я позволяла ему обращаться с тобой так?

— Любовь не стирает причин для ухода.

Марин провела пальцем по краю папки.

— Я думала, если мы будем только вдвоём, Ашер не потеряет меня.

— Ты потеряла его не из-за Нолана. Ты потеряла его в тот момент, когда решила, что любовь можно удержать ложью.

Она кивнула, плача беззвучно.

— А тебя я тоже потеряла?

Я посмотрел на стекло палаты. За ним Ашер сидел у кровати Нолана и держал его за руку. На тумбочке рядом лежала фотография мальчика в баскетбольной форме.

— Ты потеряла мужа, который всё ещё надеялся, что его выберут, — сказал я. — Но, возможно, у тебя ещё есть шанс стать матерью, которой не нужно выбирать за сына.

Марин прошептала:

— Ты не вернёшься?

— Нет.

Она закрыла глаза, но больше не спорила.

В понедельник я забрал из дома только одежду, инструменты и маленькую чугунную сковороду, на которой когда-то готовил Ашерy блины. На кухонной доске осталась записка с рецептом — не для него, а для Марин. Я написал, сколько держать тесто и когда убавлять огонь. Она никогда не умела переворачивать блины, не разрывая их.

Дом продали через три недели. Марин сняла небольшую квартиру рядом с больницей, чтобы Ашер мог навещать Нолана. Деньги от продажи позволили ей не хвататься за первую попавшуюся работу и пройти курс лечения от тревожного расстройства, которое она годами прятала за контролем.

Ашер каждую субботу приезжал ко мне на строительную площадку. Сначала он молча подавал инструменты. Потом начал задавать вопросы. Через некоторое время сам принёс чертёж маленькой мастерской, которую хотел построить для Нолана.

Его отец не успел выйти из больницы, но прожил достаточно, чтобы увидеть первые стены.

В день, когда мы прикручивали к фасаду табличку с названием мастерской, Нолан сидел в машине под тёплым пледом. Ашер держал в руках латунный ключ от банковской ячейки.

— Я хочу, чтобы он был здесь, — сказал он.

— Будет.

— И ты тоже.

Я посмотрел на табличку. На ней было выбито: «Мастерская Рида. Ремонт, музыка, дерево».

— Я буду приходить, если меня приглашают честно.

Ашер усмехнулся.

— Тогда приглашаю.

Нолан опустил стекло машины.

— Коул, передай мне отвёртку!

Я протянул ему инструмент, но Нолан покачал головой.

— Не мне. Сыну.

Ашер взял отвёртку и поднялся на две ступени лестницы. Он долго возился с последним винтом, а потом повернулся к нам.