ЧАСТЬ 4

— Господин Картер, ваша мать только что вошла в старый склад с людьми Виктора. Она сказала, что всё делала ради вас…

Я не сразу понял смысл этих слов.

Моя мать жила в отдельном доме на другом конце города. Ей было семьдесят четыре, и последние десять лет она почти не выходила без сопровождающего. Она терпеть не могла Виктора.

Или я так думал.

— Кто говорит? — спросил я.

— Марина, бывшая помощница Алексея. Я работала у вашей матери под видом сиделки. Она велела позвонить вам, если Виктор приведёт Софию в дом.

Я посмотрел на Виктора, который сидел на полу, прижимая ладонь к разбитому колену.

— Что находится на складе?

— Люди. И документы. Но поторопитесь. Ваша мать собирается сжечь всё.

Елена подняла голову.

— Она знала.

— Что именно?

— Что случилось с Алексеем. Она знала с самого начала.

София отступила от матери. В её руках дрожала чашка воды, которую ей подал Итан.

— Моя бабушка знала, кто убил папу?

Елена закрыла глаза.

— Знала, что Виктор был рядом. Но не знала, что он решится на убийство. Когда поняла, было уже поздно.

Виктор усмехнулся.

— Вы всё ещё верите Елене? Она подписала бумаги сама.

— Какие бумаги? — спросил я.

— Те, по которым фонд переходил под моё управление.

Я посмотрел на последнюю страницу тетради. Внизу, под предупреждением Алексея, виднелся след пальца и размазанная чернильная точка. Мне вспомнилось, как мать после аварии заставила меня подписать десятки документов. Она сказала, что так я сохраню имущество семьи и не дам врагам разорвать наследство отца.

Я тогда не читал бумаги.

Я был занят тем, что хоронил брата и мстил за его мнимое предательство.

— Виктор, — произнёс я, — моя мать помогла тебе завладеть фондом?

— Она помогла вам сохранить всё, что осталось после Алексея.

— Ответь.

Он вытер кровь с подбородка.

— Да. Она подписала доверенность. Но только потому, что я сказал: если Алексей не будет объявлен предателем, следующим исчезнет ты.

Елена резко вдохнула.

— Ложь. Он обещал защитить Софию. Но вместо этого спрятал её мать и забрал все деньги.

Я понял, почему Виктор так долго держал Елену в страхе. Она была не просто свидетельницей. Она могла подтвердить, что подпись моей матери появилась после угроз, а не по доброй воле.

И всё это время я считал мать союзницей.

Я снял с пояса телефон и набрал номер водителя.

— Подгони две машины к старому складу на Рябиновой. Никого не выпускать. Но без выстрелов.

Виктор засмеялся.

— Ты думаешь, ещё можешь приказывать? Половина твоих людей работает на меня.

— Тогда сегодня они узнают, что ты больше никому не нужен.

Я повернулся к Итану.

— Останешься здесь с Еленой и Софией. Аркадий будет рядом.

— Я иду с тобой.

— Нет.

— Папа, ты сам сказал, что я должен говорить правду. Я знаю, где лежит ключ.

Он вынул из кармана латунный ключ, тот самый, который София отдала ему в сквере.

Я хотел забрать его, но Итан сжал пальцы.

— Если это связано с папиной тетрадью, София должна идти тоже.

София посмотрела на меня.

— Я хочу увидеть место, где погиб мой отец.

В её голосе не было детской просьбы. Только усталость, которой не должно быть у двенадцатилетней девочки.

— Хорошо, — сказал я. — Но вы будете рядом со мной.

Через двадцать минут мы подъехали к складу. Было почти девять вечера. Рябиновая улица тянулась между пустыми мастерскими, и ветер гонял по асфальту обрывки упаковочной бумаги. На воротах горел один жёлтый фонарь.

Моя мать стояла у входа в сером шерстяном пальто. Рядом находились трое мужчин, а за ними виднелись деревянные ящики и старый фургон.

— Ты всё-таки приехал, — сказала она.

— Ты знала про Алексея.

— Я знала, что он собирался предать семью.

— А потом узнала, что это Виктор его подставил?

Мать опустила взгляд на латунный ключ в руке Итанa.

— Где ты его нашёл?

София шагнула вперёд.

— Его дал мне ваш сын. Потому что моя мама сказала, что он единственный, кому можно доверять.

Мать вздрогнула.

Виктор бросился к фургону. Один из его людей перегородил мне дорогу, но Итан поднял телефон.

— Я позвонил Марине. Она уже отправила все бумаги журналисту и людям из фонда.

Виктор замер.

Вот чего он не ожидал. Не моего оружия. Не охраны. Он не ожидал, что ребёнок, которого считал помехой, успеет вынести правду за пределы этого склада.

Мать закрыла лицо руками.

— Я хотела защитить тебя, Даниил.

— Ты защищала не меня. Ты защищала свою вину.

Она подняла глаза.

— Я боялась потерять ещё одного сына.

— Поэтому позволила Виктору уничтожить имя первого?

Ответа не последовало.

Из склада донёсся резкий запах бензина. Я рванулся внутрь и увидел канистру у ящиков. На полу лежали бухгалтерские книги, письма Алексея и документы фонда. Один угол уже тлел.

— София, стой снаружи!

— Там папины вещи!

Она попыталась пройти, но я удержал её.

— Итан, принеси огнетушитель!

Сын побежал к стене. Аркадий ворвался следом и сорвал красный баллон с крепления. Через минуту огонь погас, но половина бумаг успела обуглиться.

Среди золы лежала фотография.

На ней Алексей держал маленькую Софию на руках, а рядом стоял я, ещё молодой, с глупой уверенной улыбкой. На обороте Алексей написал: «Два брата и одна девочка, которую мы никому не отдадим».

София увидела снимок и прижала его к груди.

— Он помнил меня такой?

— Он любил тебя, — сказал я. — И я должен был быть рядом.

— Ты думал, что он тебя предал.

— Я ошибся.

— Тогда почему ты не искал правду?

Я посмотрел на мать, на Виктора, на обугленные страницы.

— Потому что мне было проще ненавидеть брата, чем признать, что я сам бросил его.

Виктор попытался выйти через боковую дверь. Аркадий подставил ему плечо, и тот тяжело сел на бетонный пол. Подъехали люди из фонда, которых вызвала Марина. За ними появились представители благотворительного совета и несколько журналистов. Не было громких приказов и длинной цепи формальностей. Были только документы, свидетели и люди, которые наконец увидели, куда исчезали их деньги.

Виктор потерял фонд в ту же ночь. Его фирмы закрылись одна за другой после проверки счетов, а люди, служившие ему из страха, перешли на сторону тех, кого он обманул. Мою мать увезли не в наручниках, а в клинику: сердце не выдержало, когда она увидела обгоревшие бумаги Алексея. Но перед этим она подписала признание и передала Марине все ключи от счетов.

Елена не вернулась на улицу.

Я снял для неё и Софии небольшой дом рядом с фондом, но оформил его не на себя. Владельцем стала София — по завещанию, которое Алексей когда-то спрятал в той самой тетради. Он оставил дочери половину своих акций и право решить, что будет с фондом.

София долго не соглашалась.

— А если я продам всё и уеду?

— Это будет твоё решение.

— А если оставлю?

— Тогда я помогу тебе научиться управлять им. Но не стану решать за тебя.

Итан сидел рядом, вертя в пальцах свой лунный брелок.

— Значит, ты больше не будешь следить за мной?

Я посмотрел на него.

— Буду спрашивать прямо.

Он улыбнулся.

— Это хуже.

София тихо засмеялась. Елена заплакала, но на этот раз не от страха.

Через несколько дней мы вернулись в сквер. Было утро, и трамваи звенели за оградой. Та самая скамейка оставалась облупленной, на земле лежала засохшая корка хлеба, а на спинке кто-то вырезал маленькую кривую луну.

Итан положил на скамейку новый ланч-бокс.

— Я взял побольше, — сказал он Софии.

— Опять всё пополам?

— Конечно.

Она открыла коробку и достала бутерброд. Потом вдруг посмотрела на меня.

— Даниил, а ты будешь есть с нами?

Я сел рядом с ними. Не во главе стола, не за спиной охраны, не в тени дерева.

Просто рядом.

София разделила бутерброд на три части и протянула одну мне.

Я взял её, а Итан поправил на рюкзаке маленькую металлическую луну.

— Папа, — сказал он, — только не говори, что теперь будешь следить за тем, как мы делим еду.

Я посмотрел на фотографию Алексея, которую София прикрепила к внутренней стороне ланч-бокса.