ЧАСТЬ 4
Я перечитала строку трижды.
«Передача права требования по кредиту вступает в силу завтра в девять утра».
Под документом стояла подпись отца.
Но рядом с ней была и моя.
Я не помнила, чтобы подписывала такой договор. И всё же электронная копия выглядела безупречно: моё имя, номер паспорта, печать нотариальной конторы, даже старый адрес квартиры, где я жила до рождения Майи.
— Это подделка? — спросила я.
Лидия отошла от экрана, будто документ мог обжечь.
— Они собираются забрать клинику?
Врач снял очки и устало провёл пальцами по переносице.
— Если кредитор потребует немедленного погашения, клиника не сможет оплатить закупки и реабилитационные программы. Но я не понимаю, при чём здесь ваш отец.
Я понимала.
Три года назад я создала «Северную линию» как фонд, через который больницы получали оборудование и срочную помощь. Чтобы защитить его от семейных просьб, я передала управление независимому совету. Но отец уговорил меня открыть резервную кредитную линию для медицинских учреждений. Он сказал, что это временная мера, а подписи нужны лишь для технического оформления.
Я доверилась ему.
Оказалось, он не просто пользовался моими деньгами. Он пытался получить контроль над тем, что приносило их.
— Мне нужно попасть в клуб, — сказала я.
Врач резко поднял голову.
— Сейчас?
— Да. Пока они ещё считают, что я испугалась.
— Ваша дочь только что вышла из операции.
— Я не уезжаю от неё. Я возвращаюсь через двадцать минут.
Он посмотрел на красную лампу, затем на меня.
— Пятнадцать.
Я кивнула.
У двери реанимации я остановилась.
— Если Майя проснётся, скажите ей, что я рядом.
— Она это знает, — ответил врач.
Загородный клуб находился в сорока минутах езды, но я добралась быстрее. На парковке стояли автомобили родственников, украшенные белыми лентами. Через стеклянные двери виднелась сцена, где ректор вручал Клои хрустальную статуэтку.
Я вошла через главный вход.
Разговоры оборвались не сразу. Сначала меня заметил двоюродный брат, потом тётя, затем фотограф у лестницы. Через несколько секунд весь зал смотрел только на меня.
Мама бросилась навстречу.
— Ты всё-таки приехала! Где фартук?
— В машине.
Она остановилась.
— Что ты себе позволяешь?
— Я пришла забрать то, что принадлежит мне.
Клои спустилась со сцены. В её руке блестела статуэтка, на шее сверкало ожерелье, которое я когда-то оплатила через тот же фонд.
— Ты решила устроить сцену на моём вечере?
— Нет. Сцену устроила ты, когда позвонила мне из больницы и назвала Майю бесполезной.
В зале стало тесно от чужих взглядов.
Отец подошёл последним. Он держал бокал так крепко, что побелели костяшки.
— Уезжай, Елена, — сказал он. — Ты не понимаешь, о чём говоришь.
— Тогда объясни. Почему ты заложил клинику под мой кредит?
Бокал выскользнул из его пальцев и разбился о мрамор.
Мама резко повернулась к нему.
— Какой кредит?
— Не вмешивайся, — бросил отец.
— Ты сказал, что все бумаги касаются праздника Клои!
Я включила проектор на стене. На экране появились не фотографии праздника, а документы: платежи за обучение Клои, счета клуба, переводы за автомобили, договор с клиникой и подпись отца.
Гости заговорили одновременно.
— Это невозможно…
— Все эти годы? — спросила тётя.
Клои смотрела на экран, и лицо её менялось с каждой строкой.
— Ты оплачивала мою диссертацию? — прошептала она.
— Не только твою. Я оплачивала всё, чем вы хвастались, пока называли меня неудачницей.
Мама схватила меня за запястье.
— Ты могла сказать!
— Я говорила. Вы не слушали. Вам было удобнее думать, что я ничтожество, которое можно вызвать мыть посуду.
Отец шагнул к пульту.
— Ты не имеешь права показывать семейные счета.
— Это мои счета.
— Мы семья!
— Семья не отправляет тяжело раненого ребёнка в дешёвую больницу ради праздничного бюджета.
Он побледнел.
Клои опустила статуэтку.
— Папа, ты действительно отказался от перевода Майи?
Отец не ответил.
Мама ударила его ладонью по груди.
— Ты сказал, что она сама всё усложняет!
— Я хотел сохранить фонд, — выпалил он. — Если бы клиника получила деньги напрямую, совет бы узнал о долгах! Мне нужно было время.
Вот чего он хотел.
Не праздник. Не престиж. Контроль.
Он набрал долгов на моём имени, чтобы скрыть провал в управлении фондом и продолжить распоряжаться деньгами. А я всё это время думала, что помогаю родным.
— Договор вступает в силу утром, — сказал он. — Если ты отзовёшь кредит, клиника рухнет.
— Нет.
Я открыла компьютер.
— Я не отзываю кредит. Я перевожу его на независимый медицинский совет. Долг будет погашен за счёт замороженных счетов тех, кто его создал.
Отец отступил.
— Ты не можешь заморозить мои счета.
— Уже могу. Доступ закрыт семь минут назад.
На экране появилась отметка банка.
Мама схватилась за край стола.
Клои смотрела на меня, будто впервые видела.
— А мой диплом? — спросила она.
— Твой диплом настоящий. Но университет оплатит твою защиту сам. Больше ни одного рубля из фонда.
— Ты хочешь оставить меня без квартиры?
— Нет. Я хочу, чтобы ты впервые увидела цену того, что считала само собой разумеющимся.
Она заплакала, но я не подошла. Не потому, что мне было всё равно. Просто за дверями больницы моя дочь могла в этот момент открывать глаза, и я не имела права снова отдавать ей последние силы.
Я развернулась к выходу.
Мама тихо сказала:
— Елена, если ты уйдёшь, у тебя больше не будет родителей.
Я остановилась.
— Они закончились не сегодня.
Возле машины мне позвонил врач.
— Майя проснулась, — сказал он. — Она чувствует правую руку. Левой пока нет.
Я закрыла глаза.
— Я еду.
Когда я вернулась, Майя лежала под тонким одеялом, бледная и неподвижная, но глаза её были открыты. На тумбочке стоял деревянный кит, который медсестра сняла с моей сумки.
— Мам? — прошептала Майя.
— Я здесь.
— Я буду ходить?
Я села рядом и осторожно коснулась её пальцев.
— Врачи будут учить твоё тело заново. А я буду рядом на каждом шаге, даже если первый шаг случится не скоро.
Она сжала мою ладонь правой рукой.
Утром кредит перешёл под управление совета. Отец потерял доступ к счетам, клуб отменил его членство, а университет потребовал от Клои объяснений по расходам на исследование. Никто не попал за решётку. Им пришлось столкнуться с тем, что они сами построили: жизнью, которую невозможно поддерживать без моего имени.
Через два дня Клои пришла в больницу без цветов и подарков. В руках она держала папку.
— Я продала машину, — сказала она. — Деньги пойдут на реабилитацию Майи.
Я посмотрела на неё.
— Ты не обязана покупать прощение.
— Я знаю. Поэтому принесла не деньги. Здесь моя диссертация и список всех данных, которые я взяла из системы фонда. Я указала настоящий источник. Твоё имя.
Я открыла папку.
— Почему?
Клои сглотнула.
— Потому что сегодня на защите меня спросили, откуда у меня доступ к данным. Я могла снова солгать. Но увидела перед собой пустое кресло, которое ты всегда занимала, когда помогала мне. И поняла, что всю жизнь хотела стоять выше тебя, хотя стояла на твоих плечах.
Это не было извинением, способным вернуть прежние годы.
Но это был первый поступок, за который ей не заплатил никто другой.
В палате Майя пыталась пошевелить левой стопой. Врач положил ладонь на её колено и попросил сосредоточиться.
— Ещё раз, малышка.
Майя нахмурилась.
— Я стараюсь.
— Я вижу.
Её стопа едва заметно дрогнула.
Я зажала рот рукой, чтобы не заплакать слишком громко.
На тумбочке лежала папка с документами, рядом — деревянный кит, а на экране компьютера мигало новое письмо от медицинского совета: «Фонд сохранён. Клиника продолжает работу».
Майя снова посмотрела на меня.
— Мам, кит всё ещё с тобой?
Я подняла его с тумбочки и вложила ей в ладонь.
— Теперь он будет у тебя.
Она сжала игрушку и прошептала:
— Тогда я точно найду дорогу обратно.
