ЧАСТЬ 4

— Потому что эмбрионы были оплачены не только вами, — крикнула Ребекка через парковку. — И я знаю, кому они должны принадлежать…

Натали прижала Мэйси к груди. Оуэн заплакал в коляске, испугавшись резкого голоса.

Я вышел из клиники.

— Объясни.

Ребекка стояла под дождем, сжимая коричневый конверт. Бумага размокла по краям, но она держала ее обеими руками.

— Наш отец оставил деньги на лечение, — сказала она. — Ты забыл? В его завещании было написано, что средства предназначены для медицинских расходов семьи. Я внесла часть денег. Значит, у меня есть права.

— Ты внесла деньги из нашего счета, — ответил я. — Деньги, которые мы с Натали заработали.

— Не все.

— И что ты хочешь?

Ребекка посмотрела на коляску.

— Я хочу, чтобы Натали не получила детей единолично.

Натали подошла ко мне.

— Ты хочешь забрать моих детей?

— Я хочу, чтобы Итан не позволил тебе использовать их.

— Использовать? — Натали рассмеялась, и этот смех был страшнее крика. — Я одна носила их, одна проходила через кесарево сечение, одна ночами следила, чтобы они дышали. Ты даже не знала, что они существуют, потому что сама сделала так, чтобы он ушел.

Ребекка отвернулась.

Из клиники вышла Ханна Ли, держа в руках служебную папку.

— Мисс Кэллоуэй, вам придется оставить этот конверт администрации.

Ребекка дернулась.

— Почему?

— Потому что это не документ о правах. Это копия письма, которое вы отправили под чужим именем.

У меня похолодели пальцы.

— Под каким именем?

Ханна открыла папку.

— Под именем Итан Кэллоуэй. В письме вы утверждали, что он требует отменить регистрацию детей и запрещает Натали контактировать с клиникой.

Я посмотрел на сестру.

— Ты подделала и мою подпись?

— Я не хотела, чтобы ты все испортил, — сказала она.

— Я уже все испортил. Ты просто помогла мне поверить, что это сделал кто-то другой.

Ребекка шагнула ко мне.

— Я знала, что ты не выдержишь правду о своей фертильности. Ты всегда хотел быть тем, кто все контролирует. Я пыталась защитить тебя от унижения.

— Ты не защищала меня от унижения. Ты спрятала его в моей жизни и заставила меня назвать Натали виноватой.

Марк вышел из автомобиля и остановился рядом с сестрой.

— Ребекка, отдай им ключи от нашего дома.

Она уставилась на него.

— Что?

— Я подписал признание по всем переводам. Банк уже заморозил нашу линию кредита. Я продам машину и верну Итану деньги.

— Ты не посмеешь.

— Посмею. Я слишком долго позволял тебе выбирать ложь вместо нас.

Ребекка сжала конверт так, что он разорвался. Внутри оказался лист с расчетами расходов и короткой запиской, написанной ее рукой: «Если Итан уйдет, Натали не станет требовать деньги. Он всегда винит себя».

Я узнал свой почерк только в одной строке, которую она приписала внизу: «Я согласен на отмену».

Этого она не могла знать.

Натали прочитала записку и тихо сказала:

— Ты не просто подделала сообщение. Ты изучила, как он думает.

Ребекка опустила голову.

Никто не кричал.

Это было хуже.

В тот день мы не вызвали никого. Ханна передала документы руководству клиники, Марк отдал банковские выписки, а Ребекка уехала с ним, забрав только сумку и несколько коробок из гостиной. Она потеряла дом, который собиралась сохранить любой ценой, потому что банк потребовал немедленно закрыть долг. Но главным для нее оказалось другое: семейный счет, которым она управляла, закрыли без ее участия, а отец в завещании не оставил ей ни доли в строительной фирме, ни права распоряжаться деньгами.

Он умер до нашего развода, и я никогда не знал, что оставил письмо нотариусу.

На следующий день нотариус вызвал меня и Натали в маленькую контору на Кларендон-стрит. На столе лежала папка с тиснением семейного герба.

— Ваш отец предусмотрел случай мошенничества, — сказал нотариус. — Если кто-либо из наследников использует средства фонда не по назначению, право распоряжения переходит тому, на чье лечение они были направлены.

— Натали? — спросил я.

— Вам обоим, если расходы связаны с созданием вашей семьи и детьми.

Я посмотрел на Натали.

— Ты знала об этом?

— Нет.

— Почему отец не сказал мне?

— Возможно, хотел, чтобы ты сам перестал считать семью бухгалтерской таблицей.

Я заслужил эти слова. Но услышать их было больно.

Вечером мы встретились в детской клинике для анализа крови близнецов. Натали стояла у окна с Мэйси на руках, а я пытался удержать плачущего Оуэна. Медсестра приклеила ему на палец маленький пластырь с изображением паровозика.

— Он похож на тебя, — сказала Натали.

— Я вижу.

— Не говори это так, будто тебе выдали чужую вещь и теперь нужно поставить ее на полку.

Я сжал губы.

— Я не знаю, как быть их отцом.

— Я тоже не знала, как быть их матерью. Но никто не выдал мне инструкцию.

— Ты позволишь мне попробовать?

Она долго смотрела на меня.

— Попробовать — это приезжать не только тогда, когда тебе страшно. Это знать, сколько смеси выпил Оуэн. Это помнить, что Мэйси не переносит шерстяные шапки. Это не требовать от меня снова стать твоей женой только потому, что результаты анализа оказались хорошими.

— Я не буду требовать.

— И не обещай то, что еще не умеешь выполнять.

Я кивнул.

— Тогда скажи, что мне сделать завтра.

Натали впервые за весь день посмотрела прямо на меня.

— Приехать к десяти. Принести бананы. Оуэн их разминает по стене, а Мэйси съедает всё.

— Хорошо.

— Итан.

— Да?

— Я не простила тебя.

— Я знаю.

— Но это не значит, что детям нельзя тебя узнать.

На следующий день я пришел ровно в десять, с бананами и новым детским стульчиком. Оуэн сидел на полу, а Мэйси держала в руках красный деревянный самолетик — такой же, как тот, который я видел у него в клинике.

Натали наблюдала, пока я мыл руки.

— Ты помнишь, что у Оуэна сегодня прием? — спросила она.

— В три пятнадцать. Аллерголог в Чарлзтауне. У Мэйси нельзя брать кровь из правой руки, там синяк.

Она ничего не сказала, только передала мне полотенце.

За обедом Оуэн размазал банан по подносу, а Мэйси вытащила из сумки Натали красный карандаш и начала стучать им по столу. Я засмеялся. Натали тоже, совсем тихо.

Телефон завибрировал.

Сообщение пришло от Ребекки: «Я верну деньги. Но ты должен знать: я никогда не хотела причинить вред детям».

Я показал экран Натали.

— Ответишь? — спросила она.

— Нет.

— Почему?

Я посмотрел на Оуэна, который пытался дотянуться до Мэйси через столик.

— Потому что сейчас важнее, чтобы он не подавился бананом.

Натали забрала у меня тарелку, а я подхватил Оуэна на руки. Он прижался щекой к моей футболке и ухватился за воротник.

На ткань упала желтая полоска банана.

Я не стал ее вытирать.

У двери детской комнаты Мэйси подняла красный самолетик и протянула его мне, будто поручала доставить его брату.