ЧАСТЬ 4
— Какое ещё наследство? — спросила я.
Раймонд включил громкую связь. Его голос дрожал не от возраста, а от ярости.
— Твой отец узнал, что Брендан оформил на имя Хлои долю в компании. Он хотел вывести её из-под контроля Фэрчайлдов и передать тебе как законному представителю. Но Брендан перехватил документы.
Брендан отступил к книжному шкафу.
— Это была номинальная доля. Ничего больше.
— Номинальная доля не приносит восемь миллионов долларов, — ответил Раймонд.
Саманта прижала ладонь ко рту.
— Восемь миллионов?.. Ты сказал, что у компании временные трудности.
— Замолчи, — бросил Брендан.
— Ты взял деньги моей дочери? — спросила я.
Он посмотрел на урну в кроватке.
— Я собирался вернуть всё после сделки.
— Какой сделки?
В этот момент внизу раздался тяжёлый стук. Виктория пошла к лестнице, но Раймонд остановил её по телефону.
— Не открывайте. Это представители банка и независимый управляющий фондом. Я отправил их, когда активировал защитные условия.
Брендан резко повернулся ко мне.
— Ты не понимаешь, что делаешь. Если фонд заберёт долю, рухнет не только компания. Под угрозой окажутся дома, рабочие места, всё, что построила моя семья.
— Ты говоришь о домах, когда моя дочь умерла из-за таблетки, которую ты не оплатил.
— Она всё равно была обречена!
Слова вылетели у него раньше, чем он успел их остановить.
Виктория закрыла лицо руками. Саманта отшатнулась, будто он ударил её.
А я услышала только ровный голос Ксимены:
— Вот почему вы велели мне поставить пометку «нецелесообразно». Вы знали, что врачи не станут спорить с семейным трастом.
Брендан сжал кулаки.
— Я думал, что выиграю время.
— Для чего? — спросила я.
Он посмотрел на Саманту.
Она поняла первой.
— Для нашей сделки? — прошептала она.
Брендан молчал.
Саманта сняла с пальца тонкое золотое кольцо и положила его на комод рядом с папкой.
— Ты обещал, что после продажи клиники мы уедем. Ты сказал, что всё принадлежит тебе.
— Саманта, не устраивай сцен.
— Сцену устроила не я. Ты привёл меня в дом, где твоя жена хоронила ребёнка, и назвал это деловым ужином.
Она ушла, но не успела спуститься по лестнице, как остановилась.
— Нора, мне жаль. Я не знала о лекарстве.
Я кивнула. Простить её я не могла. Но и превращать её в главного врага больше не хотела.
За дверью появился мужчина с кожаной папкой. Он представился управляющим фондом и протянул мне документы.
— В соответствии с волей вашего отца вы получаете полный контроль над долей Хлои и всеми активами, использованными в обход медицинских расходов.
Брендан ударил ладонью по комоду.
— Она ничего не понимает в управлении.
Я взяла папку.
— Я три года оценивала риски для людей, которые считали себя умнее цифр.
— Ты разрушишь семью.
— Семью разрушил не фонд.
Я подписала первый лист. Рука дрожала, но подпись вышла чёткой.
Раймонд попросил меня спуститься в кабинет отца. Там хранился последний документ. Я не хотела идти, но понимала: история ещё не закончена.
В кабинете пахло воском и бумагой. На столе лежала узкая жестяная коробка с выцветшей наклейкой «для Норы после рождения Хлои».
Внутри был короткий лист, написанный отцом.
«Если ты читаешь это после того, как Хлоя ушла, значит, я не успел защитить вас обеих. Не мсти за меня. Верни дочери имя, которое у неё отняли, и выбери для себя не деньги, а право распоряжаться ими».
Под письмом лежала копия свидетельства о рождении Хлои. В графе «отец» стояло имя Брендана, но рядом была приписка нотариуса: доля ребёнка не могла быть использована без согласия матери.
Именно поэтому Брендан подделал мою подпись.
Именно поэтому он так боялся фонда.
К утру независимый управляющий отменил продажу клиники, вернул на счёт деньги Хлои и передал материалы о подделке в финансовый отдел банка. Я не стала требовать немедленного ареста Брендана. Мне было важно другое: его семья узнала всё не из газет и не от чужих людей, а за тем самым столом, где он годами распоряжался чужими жизнями.
Виктория пришла ко мне после рассвета. Она держала в руках маленькое одеяло с вышитыми облаками.
— Я говорила, что болезнь Хлои слишком дорого обходится, — сказала она. — Я не знала, что он отменил лекарство.
— Ты не спрашивала.
— Знаю.
Она положила одеяло рядом с урной.
— Можно мне помочь с её именем?
Я посмотрела на неё.
— Только если ты перестанешь называть её расходом.
Виктория кивнула.
Позже Ксимена передала мне ключи от архива и все журналы операций. Она не оправдывалась и не просила оставить её на работе.
— Я должна была сказать раньше, — произнесла она.
— Да.
— Я готова свидетельствовать перед банком.
— Тогда начни с правды.
Она открыла папку и показала последнюю страницу. Там была расписка Брендана, где он признавал получение денег со счёта Хлои. Подпись стояла его рукой. Он сам оставил её, уверенный, что никто никогда не проверит.
Когда я вернулась в комнату дочери, Брендан сидел на полу возле кроватки. В руках он держал её деревянную музыкальную шкатулку. Мелодия заедала на одной и той же ноте.
— Я любил её, — сказал он.
Я остановилась у порога.
— Возможно.
— Я не хотел, чтобы она умерла.
— Но ты решил, что её жизнь можно отложить до более удобного дня.
Он поднял на меня глаза.
— Что ты будешь делать со всем этим?
Я достала из кармана свидетельство о рождении.
— Создам фонд лечения детских сердечных заболеваний имени Хлои. Деньги, которые ты спрятал на её счёте, пойдут туда. Не тебе. Не мне. Детям, которым ещё можно помочь.
Брендан сжал шкатулку так сильно, что дерево хрустнуло.
— А я?
— Ты подпишешь передачу доли и уйдёшь из управления компанией.
— Ты хочешь оставить меня ни с чем.
— Нет. Я оставляю тебе то, что ты сам выбрал: последствия своих решений и возможность хотя бы один раз не отнять у другого человека шанс.
Он посмотрел на урну.
— Можно мне попрощаться?
Я долго молчала.
Потом взяла шкатулку из его рук и остановила заедающую пружину.
— Говори.
Брендан наклонился к кроватке. Он произнёс имя дочери так тихо, что его почти заглушил скрип старой мелодии.
Я не стала слушать дальше. Внизу ждали документы, врачи и список детей, которым фонд мог помочь уже этой зимой.
Перед выходом я сняла с урны больничную наклейку и прикрепила её к первой папке фонда. На ней было всего несколько слов: «Хлоя Фэрчайлд, три года».
И под ними я написала от руки: «Лечение не должно зависеть от чужого настроения».
Когда из музыкальной шкатулки снова зазвучала её неровная мелодия, я поняла: это была не песня для прощания, а первый звук, который никто из Фэрчайлдов уже не мог мне отнять.
Пропустили начало?
