ЧАСТЬ 4
…Винсент закончил фразу, и в ресторане стало так тихо, что я услышал, как на кухне капает вода из плохо закрытого крана.
Мама поднялась.
— Какая квартира?
Адвокат раскрыл папку.
— Ваша. Дэвид использовал копию договора аренды и поручительство своей компании, чтобы получить кредит. Банк считает, что помещение связано с его долгами.
— Но я не подписывала никаких бумаг.
— Именно поэтому ещё есть шанс всё остановить.
Винсент повернулся к своему человеку.
— Отправь уведомление в банк. Немедленно.
— Уже отправляю.
Телефон Дэвида зазвонил у стойки. Он оставил его там, когда его увели. На экране высветилось имя бухгалтера.
Мама посмотрела на аппарат, но не прикоснулась к нему.
— Ответьте, — сказал Винсент. — Пусть услышит, что больше не управляет этой историей.
— Я не хочу с ним говорить.
— Тогда не говорите.
Адвокат взял телефон и включил громкую связь.
— Где вы? — испуганно спросила женщина. — Они нашли все переводы. Дэвид сказал, что вы всё возьмёте на себя.
Мама закрыла глаза.
— Я ничего не брала, — сказала она.
На другом конце повисла пауза.
— Мэри? Вы там?
— Да.
— Простите. Я боялась потерять работу.
— Вы уже её потеряли?
— Да.
Мама посмотрела на Винсента.
— Тогда скажите правду до конца.
Бухгалтер заплакала и начала рассказывать, как Дэвид заставлял её менять табели, печатать поддельные ведомости и переводить деньги на счета двух фирм. Адвокат записывал каждое слово.
Через сорок минут мы сидели в кабинете. За окном шёл мокрый снег. Мама держала бумажный стакан с горячим чаем, но чай давно остыл.
Винсент поставил перед ней новый лист.
— Здесь расчёт всех выплат. Зарплата, сверхурочные, штраф за задержку и компенсация.
— Сколько?
— Девять тысяч двести сорок долларов.
Мама прикрыла рот рукой.
— Я не хочу его денег, если они украдены у других.
— Это не его деньги. Это ваши.
Я сидел рядом и гладил пальцами жёлтую заплатку на рукаве. Она уже начала отрываться по краю.
На следующий день Дэвид потребовал адвоката. Потом другого. Первый отказался, когда увидел записи. Второй сказал, что не может представлять человека, который скрыл от него банковские документы.
Дэвид всё ещё пытался командовать.
— Позвоните Винсенту. Скажите, что я всё объясню.
— Вы уже всё объяснили, — ответил следователь.
— Я могу заплатить.
— Кому?
Ответа не было.
Через три дня мы пришли в комнату, где Дэвид разговаривал с адвокатом. Следователь включил запись полностью. Не отрывок, не несколько фраз, а весь разговор длиной двадцать три минуты.
«Она одна воспитывает ребёнка и никуда не уйдёт».
Мама стояла у двери.
Дэвид услышал собственный голос и отвернулся.
— Вы не должны это слушать.
— Почему? — спросила мама. — Вы ведь говорили это обо мне.
— Я был под давлением.
— А я была без денег.
Он посмотрел на меня.
— Рори, я не хотел, чтобы ты голодал.
Я крепче взял маму за руку.
— Но вы знали.
Дэвид замолчал.
Впервые за всё время он выглядел не злым, а маленьким.
Суд назначил ему испытательный срок, обязательные выплаты и запрет управлять ресторанами в течение пяти лет. Банк снял претензии с маминой квартиры. Бухгалтер получила защиту как свидетель и призналась во всём.
Деньги пришли через две недели.
Мама не купила новую мебель и не поехала отдыхать. Сначала она заплатила за свет, купила продукты и положила в холодильник целую упаковку йогуртов.
Потом она долго стояла перед полкой и плакала.
В тот вечер я спросил:
— Теперь мы будем ужинать каждый день?
Она опустилась передо мной на колени.
— Теперь я обещаю, что никогда больше не буду просить человека о том, что он уже обязан мне отдать.
Через месяц мама устроилась в небольшое семейное кафе в другом районе. Там ей платили каждую пятницу. Владелица прикрепила у входа настоящую металлическую доску для смен, и мама каждое утро сама вписывала туда время.
Я начал ходить в детский сад. По дороге мы покупали булочку с корицей и спорили, кому достанется хрустящий край.
В нашем новом окне по утрам было видно пожарную лестницу и кусочек неба. Не роскошный вид. Но он был наш.
Через три месяца пришло письмо от Дэвида.
Мама прочитала его на кухне. Он писал, что раскаивается, что всё понял, что хочет встретиться и «начать с чистого листа».
Я сидел за столом и рисовал звёзды.
— Ты ответишь? — спросил я.
— Да.
— Что напишешь?
Она взяла ручку и долго смотрела на пустую страницу.
— Что мы больше не можем быть частью его жизни.
— Потому что он плохой?
Мама покачала головой.
— Нет. Потому что он сам выбрал, кем быть. А мы выбираем идти дальше.
Она написала всего две строки и отправила письмо.
В тот же вечер я достал красную толстовку. Жёлтая заплатка на рукаве почти оторвалась. Мама аккуратно пришила её обратно, сделав вокруг семь маленьких стежков.
— Почему семь? — спросил я.
— Потому что ты прошёл мимо семи охранников.
— Я ведь был маленький.
— Маленький, но смелый.
— Я не хотел быть смелым. Я хотел, чтобы у нас был ужин.
Мама прижала меня к себе.
Первый снег выпал в ноябре. Он лёг на пожарную лестницу, на тротуар и на жёлтые фонари. Мы возвращались из кафе, и мама несла пакет с хлебом, сыром и двумя апельсинами.
У подъезда она остановилась.
— Рори, смотри.
На снегу виднелись наши следы. Два ряда рядом. Её большие и мои маленькие.
Телефон в её кармане снова зазвонил. Номер был незнакомый. Мама посмотрела на экран и не ответила.
— Это он? — спросил я.
— Возможно.
— Ты не боишься?
Она улыбнулась.
— Уже нет.
Мы поднялись домой. На кухне мама включила свет, поставила чайник и достала с полки журнал учёта смен. Она не выбросила его. На последней странице осталась моя первая неровная звезда, нарисованная фиолетовым карандашом.
Я добавил рядом новую — жёлтую, аккуратную.
Потом мама разрезала апельсин на две половины.
За окном снег заметал старые следы.
А на моём рукаве семь стежков держали маленькую жёлтую звезду.
Мы больше никого не ждали.
Пропустили начало?
