ЧАСТЬ 4
Телефон в руке Марины Сергеевны продолжал дрожать.
— Она сказала, что будет через двадцать минут, — произнесла Марина. — И просила подготовить оригиналы.
Кирилл поднял голову.
— Мама не имеет к этому отношения.
— Тогда почему её подпись стоит под приложением? — спросила Марина.
Он не ответил.
Я держала Мишу у груди. Его дыхание было тёплым и неровным. На щеке у него осталась крошечная складочка от простыни, а ладонь всё ещё цеплялась за край жёлтой пинетки.
За дверью кардиологического отделения медсёстры увозили Лёву. Я видела только белую шапочку и крохотный кулак, поднятый над одеялом.
— Я пойду с ним, — сказала я.
— Нельзя, — остановила меня врач. — В палату интенсивного наблюдения пока допускают только одного сопровождающего после оформления.
— Тогда оформляйте.
Я повернулась к Марине.
— Мне нужны все документы. Не копии. Всё.
Кирилл сделал шаг ко мне.
— Анна, ты не понимаешь, что происходит.
— Объясни.
— Мама взяла деньги, чтобы закрыть мой долг. Я должен был вернуть их. Агентство обещало, что дети попадут в хорошую семью. Я не собирался причинять им вред.
— Ты собирался причинить вред мне.
— Я хотел спасти тебя от нищеты.
Я засмеялась, но смех получился сухим и коротким.
— Ты забрал деньги с нашего счёта, проиграл их, подписал за меня бумаги и назвал это спасением.
— Ты бы сама согласилась, если бы знала всю сумму.
— Нет.
Слово прозвучало негромко, но он отступил.
В коридоре хлопнула дверь. В больницу вошла женщина в тёмно-зелёном пальто, хотя на улице стояла жара. Это была мать Кирилла, Валентина Павловна. Она держала кожаную папку и шла быстро, не глядя по сторонам.
Увидев сына, она остановилась.
— Ты уже всё рассказал?
— Мама, уходи.
— Я пришла забрать договор.
— Уходи!
Я посмотрела на неё.
— Вы продали моих детей?
Её лицо дрогнуло.
— Не употребляй такие слова.
— Какие слова подходят лучше?
— Мы договорились о временном устройстве. У супругов Орловых есть деньги, врачи и дом. Они смогут дать мальчикам то, чего у вас нет.
— У них нет матери.
— У них будет семья.
— У них уже есть семья.
— Ты двадцатичетырёхлетняя девочка, Анна. Ты сама сказала врачу, что не справишься.
— Я сказала это в страхе.
— Страх не оплачивает операции.
Я посмотрела на Мишу. В этот момент страх никуда не исчез. Я по-прежнему не знала, как растить двоих детей. Не знала, какие пособия нам положены, как совмещать работу с больницами и куда ставить две кроватки в нашей маленькой квартире.
Но я знала другое.
Я больше не позволю чужому страху выдавать себя за заботу.
— Марина, — сказала я, — вы можете временно остановить передачу детей?
— Уже остановила.
— А деньги?
Она достала из папки банковскую выписку.
— Перевод пришёл на счёт вашей свекрови. Но есть нюанс. В назначении платежа указано: «Возврат средств за медицинское сопровождение». Это не договор на усыновление. Агентство тоже нарушило свои правила. Деньги не подтверждают передачу детей, но подтверждают, что переговоры велись до вашего согласия.
Валентина Павловна резко вырвала лист.
— Вы не понимаете, что делаете. Если сделка сорвётся, мы потеряем квартиру.
Кирилл повернулся к ней.
— Ты сказала, что деньги уже возвращены.
— Я сказала то, что должна была сказать, чтобы ты подписал документы.
Он побледнел.
Вот тогда я поняла: Кирилл был не единственным человеком, который всё придумал. Мать использовала его долги, чтобы получить внуков для чужой семьи и одновременно сохранить собственную квартиру. А он, испуганный и виноватый, позволил ей поставить подпись рядом со своей.
— Почему вы так торопились? — спросила я.
Валентина Павловна сжала папку.
— Потому что Орловы не хотели ждать. Они платили за срочность.
— За детей с диагнозом?
— Они знали о диагнозе и всё равно согласились.
Кирилл поднял глаза.
— Ты говорила, что они откажутся, если узнают.
— Я говорила, что тебе нужно заставить Анну испугаться.
В коридоре наступила тяжёлая пауза.
Кирилл смотрел на мать, будто впервые увидел её лицо.
— Ты сказала, что они не смогут любить детей с особенностями.
— Я сказала то, что помогло бы тебе принять решение.
Я не почувствовала торжества. Только усталость.
Врач появилась у двери отделения.
— Лёву переводят. Ему нужна операция, но не сегодня. Сейчас состояние стабилизировали.
Мои колени подломились, и я прижала Мишу крепче.
— Я могу его увидеть?
— На две минуты.
Я передала Мишу маме.
— Держи его голову.
Мама всхлипнула.
— Я боюсь.
— Я тоже. Но держи.
В палате Лёва лежал под прозрачным куполом. На его груди были прикреплены маленькие датчики, а рядом мерцал экран. Он открыл глаза, когда я наклонилась.
— Привет, — прошептала я. — Я твоя мама. Я пришла.
Его пальцы шевельнулись.
Я вложила в них край своей ладони.
За стеклом стояла Вера. У неё на груди висел бейдж, а в волосах застряла белая нитка от марлевой салфетки.
— Он слышит вас, — сказала она.
— А если нет?
— Тогда вы всё равно говорите. Голос матери не обязан ждать доказательств.
Когда я вышла, Кирилл сидел на пластиковом стуле. Перед ним лежала папка с договором, но он уже не пытался её спрятать.
— Анна, я продам машину, верну деньги и начну лечение от зависимости. Я подпишу всё, что нужно.
— Ты пойдёшь к специалисту не ради меня.
— Я знаю.
— И не будешь требовать встречи с детьми, пока врачи и служба защиты не решат, что это безопасно.
Он кивнул.
— Ты подашь на развод?
Я посмотрела на его разбитую костяшку. Утром эта рука держала моё плечо, чтобы я поставила подпись. Теперь она лежала на колене, беспомощная и чужая.
— Да.
Он закрыл глаза.
— Ты меня когда-нибудь простишь?
Я ответила не сразу.
— Я не знаю. Но я больше не стану называть предательством то, что спасает моих детей.
Марину и Валентину Павловну ждали долгие разговоры с руководством агентства, банком и теми, кто подписывал бумаги. Я не пошла за ними. Мне нужно было другое: узнать, как получить помощь, куда подать заявление на льготы, кто будет сидеть с Мишей, когда я поеду к Лёве.
Мама достала из кармана мой старый блокнот. На первой странице был список покупок, который я составила ещё до родов: две соски, два одеяла, влажные салфетки, лампа возле кроватки.
— Я думала, это больше не понадобится, — сказала она.
— Понадобится.
— У нас нет второй кроватки.
— Найдём.
— У нас нет денег.
— Значит, попросим помощи.
Мне было страшно произносить эти слова. Но они не разрушили меня.
Через час врачи разрешили мне вернуться к Лёве. Миша спал на руках у бабушки, завернутый в одеяло с маленькими зелёными корабликами. На его запястье был браслет с номером палаты.
Я подошла к сыну под куполом и достала из кармана ту самую жёлтую пинетку.
Она была слишком велика для его ноги, но я положила её рядом с подушкой.
— Это твоя, — сказала я. — Вторая у твоего брата.
Лёва моргнул, и на мониторе ровно поднялась зелёная линия.
Вера проверила показатели и улыбнулась.
— Хороший ответ.
— Он упрямый.
— В кого?
Я посмотрела сквозь стекло на Мишу, на маму, на пустой стул, где ещё недавно сидел Кирилл.
— Не знаю, — сказала я. — Но когда он узнает, я расскажу ему всё.
Ночью Валентина Павловна оставила у стойки регистрации папку с оригиналами и уехала одна. Кирилл отдал ключи от машины и написал заявление о добровольном лечении. Это не возвращало доверия и не отменяло того, что он сделал.
Но дети остались со мной.
И когда Лёва снова сжал мой палец, из-под его прозрачного купола донёсся тихий, сердитый звук — будто маленький человек требовал, чтобы я больше никуда не уходила.
Я наклонилась к нему и прошептала:
— Я здесь, Лёва. Слышишь? Я здесь.
Пропустили начало?
