ЧАСТЬ 4
…к моей медицинской карте и к кухне Стерлингов.
Подпись принадлежала не Марте.
Её поставил Дэвид.
Я смотрела на размазанные чернила, пока буквы не поплыли перед глазами.
— Это не может быть, — сказала я.
— Может, — ответила Нина. — Он лично забирал ваши анализы из лаборатории. В графе «сопровождающий родственник» стоит его имя.
Дэвид качнул головой.
— Я забирал результаты, потому что заботился о ней.
— А потом менял еду? — спросила я.
Он открыл рот, но Марта опередила его.
— Не лги им, Дэвид. Ты обещал, что всё закончится после родов.
Он резко повернулся к ней.
— Я ничего тебе не обещал.
— Ты обещал мне в гараже. Сказал, что ребёнок перейдёт под мою опеку, если Елена окажется опасной для себя.
— Ты заставила меня подписать бумаги!
— Я дала тебе шанс сохранить имя семьи.
Эти слова были страшнее крика.
Я прижала ладонь к животу. Ребёнок двигался, но слабее, чем раньше. Врач немедленно вызвала акушерскую бригаду.
Дэвид шагнул ко мне.
— Елена, послушай меня. Я не хотел причинить тебе вред.
— Ты держал меня на скамье.
— Мама сказала, что иначе ты не поймёшь.
— Ты заткнул мне рот носком.
— Я испугался.
— Ты посыпал мои раны перцем.
Он замер возле кровати.
— Я думал, это поможет остановить истерику.
Григорий отвернулся, стиснув челюсть.
— Она не была истерикой, — сказал он. — Она звала на помощь.
Дэвид посмотрел на него с ненавистью.
— Тебе легко говорить. Ты не знаешь, что значит жить под фамилией Стерлингов.
— Зато знаю, что значит не бить женщину, когда она лежит лицом в доски.
В палату вошли акушерка и ещё одна медсестра. Они начали готовить меня к переводу. К животу подключили новый датчик, на запястье закрепили браслет с моим именем.
Марта попыталась последовать за каталкой.
— Я бабушка ребёнка.
— И поэтому вам особенно важно остановиться, — сказала врач.
— Вы не понимаете, какая это семья!
— Понимаю, — ответила врач. — Я только что услышала, как вы объясняли насилие заботой о наследнике.
Дэвид схватил край моей простыни.
— Елена, не отдавай им ребёнка.
Я посмотрела на его пальцы. На большом пальце виднелась тонкая царапина от деревянной скамьи.
Когда-то я целовала эти руки.
Теперь мне хотелось, чтобы он убрал их от меня.
— Я не отдаю им ребёнка, — сказала я. — Я забираю его у вас.
Он отпустил ткань.
Это было не раскаяние. Он просто понял, что впервые не может приказать мне.
В операционной всё происходило быстро. Белый свет резал глаза, металлические инструменты звенели за ширмой, а акушерка говорила со мной ровным голосом.
— Дышите, Елена. Ребёнок пока держится.
— Он будет жить?
— Мы делаем всё возможное.
Я закрыла глаза и услышала голос Марты из двора, потом хрип Дэвида, потом собственный крик. Они перемешались с ровным писком аппарата.
Через несколько минут в комнате раздался другой звук.
Тонкий. Возмущённый. Живой.
Мой сын родился раньше срока, но закричал так, будто спорил со всем домом Стерлингов.
Я заплакала, не чувствуя боли.
— Он дышит, — сказала акушерка. — Его переводят в отделение для недоношенных.
— Можно мне его увидеть?
— Через несколько минут.
Эти несколько минут растянулись на целую жизнь.
Когда меня перевезли в отдельную палату, возле кровати уже лежала копия документов. Воронцов рассказал всё до конца.
Марта не хотела ребёнка ради любви к внуку. Ей нужен был наследник, которого она могла бы контролировать. После смерти отца Дэвида семейный фонд переходил под управление попечителей, но если бы Дэвид официально признал меня неспособной воспитывать ребёнка, Марта получила бы право распоряжаться долей фонда через опекунский совет.
Дэвид боялся потерять деньги.
Марта боялась потерять власть.
А я для них была не женой и не матерью, а препятствием.
Воронцов передал документы комиссии по защите детей и медицинской службе. Он не просил прощения. Только сказал, что готов подтвердить каждую подпись.
— Почему вы решились? — спросила я.
Он посмотрел на свои ладони.
— Потому что однажды уже промолчал, когда Марта заставила мою сестру подписать отказ от лечения. Я думал, что деньги дают мне право не вмешиваться. Оказалось, они просто покупали моё молчание.
В тот же вечер Дэвид пришёл к палате под сопровождением сотрудника службы безопасности. На нём не было пиджака, галстук лежал в руке, а лицо казалось меньше, чем утром.
— Мне разрешили поговорить пять минут, — сказал он.
— Говори.
Он остановился у кресла, не решаясь сесть.
— Я действительно любил тебя.
Я почувствовала не тепло, а усталость.
— Любовь не держит человека за плечи, пока другой режет ему кожу.
— Я хотел, чтобы ребёнок был в безопасности.
— Поэтому давал мне препарат, который мог убить нас обоих?
Он посмотрел на пол.
— Я думал, что смогу остановить мать после родов.
— Почему не остановил до этого?
Дэвид провёл рукой по лицу.
— Потому что она сказала: если я пойду против неё, она лишит меня всего.
— И ты выбрал, чтобы лишили меня здоровья.
Он не ответил.
На стекле палаты отражалась красная лампочка аппарата, к которому подключили моего сына этажом ниже. Я видела её в дверном проёме, пока Дэвид стоял передо мной.
— Я не буду просить тебя вернуться, — сказал он.
— Это не великодушие. Ты понимаешь, что возвращаться мне некуда.
Он кивнул.
— Дом опечатали.
— Не из-за меня. Из-за того, что вы сделали.
— Я знаю.
Впервые его слова не требовали от меня ответа.
Он достал из кармана маленький предмет и положил на край стола. Это была моя серебряная заколка для волос, сломанная у основания. Я потеряла её во дворе, когда Дэвид прижал меня к скамье.
— Я нашёл её после того, как увезли скорую, — сказал он.
Я не протянула руку.
— Оставь себе.
— Зачем?
— Чтобы каждый раз, когда захочешь сказать, что ничего не случилось, вспоминать, где она сломалась.
Он побледнел, забрал заколку и вышел.
Марта отказалась подписывать признание, но её собственные слова на записи и документы Воронцова сделали это ненужным. Счета семейного фонда заморозили до проверки, управление передали независимому попечителю. Дэвиду запретили приближаться ко мне и ребёнку без разрешения службы защиты детей.
Но самым неожиданным оказался не запрет.
Григорий приехал в больницу на следующий день и принёс распечатку записи. Он оставил её не мне, а Нине.
— Пусть лежит в медицинском деле, — сказал он. — Если кто-нибудь попробует назвать это семейной ссорой, пусть сначала прочитает, как она кричала.
Нина положила бумаги в папку и сжала мою руку.
— Вы больше не одна.
Я посмотрела на стекло отделения. За ним мой сын спал в прозрачном боксе, крошечный, с трубкой у носа и кулачком, сжатым возле щеки.
Рядом лежала карточка с его именем. Я выбрала его ещё до того, как узнала, насколько рано он появится.
Артём.
Не имя наследника. Не имя продолжателя рода.
Просто имя моего ребёнка.
Через два дня мне разрешили подойти к боксу. Я положила палец под маленькую ладонь, и Артём сжал его с неожиданной силой.
За спиной тихо остановился Григорий.
— Он уже умеет держаться, — сказал он.
— Ему пришлось научиться раньше срока.
— Вам тоже.
Я не стала спорить.
На столике рядом с боксом лежала распечатка последней страницы отчёта. Там, где раньше стояла подпись Дэвида, теперь красовалась моя собственная — под заявлением о единоличной медицинской опеке над сыном.
Рука у меня дрожала, но буквы получились ровными.
Артём снова сжал мой палец, и маленький аппарат ответил коротким уверенным писком.
