ЧАСТЬ 4

Потому что счёт был открыт не после смерти деда. Его открыли за день до того, как детей оставили у ворот. И подпись на заявлении принадлежала человеку, который всё это время уверял, что не знал о наследстве.

Виктор понял это одновременно со мной.

Он рванулся к двери.

Но Агнеш оказалась быстрее. Пожилая женщина поставила перед ним свою коробку и загородила выход.

— Туда нельзя, — сказала она.

— Отойдите.

— Я тридцать лет работала с детьми. И слишком долго ждала, пока вы испугаетесь не той женщины.

Виктор оттолкнул коробку. Латунная медаль с буквой «Р» покатилась по полу и остановилась у ботинка Мате.

Мальчик нагнулся, поднял её и сжал в кулаке.

— Это папино, — сказал он.

Линда закрыла глаза.

— Он дал её Мате в последний вечер.

Я посмотрела на неё.

— Вы всё это время знали, что отец оставил детям деньги?

Она кивнула.

— Знала. Но не знала, что Виктор уже перевёл часть средств. Он сказал, что это плата за долги моего отца. Я поверила.

— А потом всё-таки пришли за детьми.

— Я пришла слишком поздно, — прошептала Линда.

Марта попросила всех сесть. В кабинете было тесно, воздух пах старой бумагой и мокрой шерстью пальто Агнеш.

— Нам нужно установить факты, — сказала она. — Не обвинения, не догадки. Факты.

Виктор усмехнулся.

— У вас нет доказательств, что счёт принадлежит детям.

— Есть, — ответила Агнеш.

Она достала из коробки ещё один документ.

— Я нашла его в архиве приюта. Линда оставила его вместе с детьми, но не знала, что он оказался приклеен к внутренней стороне папки.

Марта развернула лист.

Это была копия нотариального распоряжения отца Линды. Он оставлял дом и накопления четверым внукам, а распорядителем назначал не Линду и не Виктора, а независимого попечителя до совершеннолетия детей.

Внизу стояла дата и подпись нотариуса.

— Значит, вы не могли получить наследство, — сказала я Виктору.

— Могла мать, — ответил он. — Если бы дети жили с ней.

Линда резко повернулась к нему.

— Ты сказал, что достаточно моего согласия.

— Я сказал то, что требовалось, чтобы ты сделала, как я просил.

— Ты заставил меня отдать их!

— Я не заставлял. Ты сама написала.

Мате поднялся со стула.

— Она подписала, потому что вы забрали её телефон?

Виктор посмотрел на него, и в его лице появилось что-то злое.

— Тебе никто не разрешал задавать вопросы.

Я шагнула вперёд.

— Ему больше не нужно ваше разрешение.

Виктор резко развернулся ко мне, но Марта встала между нами.

— Вы покинете кабинет. Все дальнейшие действия будут проходить с участием специалистов.

— Вы думаете, меня испугают бумажки?

— Нет, — ответила Агнеш. — Вас испугает то, что документы уже увидели несколько людей.

Виктор замер.

Позже выяснилось, что Агнеш не просто принесла архив. В день, когда Линда оставляла детей, она заметила, как Виктор вынимает из её сумки паспорт и банковскую книжку. Агнеш записала номер автомобиля и имя нотариуса в журнале, потому что не доверяла ему. Эти записи позволили восстановить цепочку переводов.

Деньги действительно уходили со счёта Мате небольшими суммами. Не крупными переводами, которые заметил бы банк, а по пятьдесят и семьдесят тысяч. Виктор оплачивал ими долги, ремонт автомобиля и аренду квартиры.

А дом он уже выставил на продажу.

Линда услышала это в коридоре и прислонилась к стене.

— Ты продал дом?

— У нас не было выбора.

— У тебя не было выбора, — сказала она. — У детей был.

Это была первая фраза Линды, которую я услышала не как оправдание.

К вечеру дети вернулись со мной домой. Комиссия временно оставила их в семье, где они жили последние три года, а Линде назначили отдельные встречи только с согласия самих детей и психолога.

Панка уснула в машине, прижав к груди мою тканевую сумку с вышитым жёлтым домиком. Жофи всю дорогу молчала. Бенце держал Мате за рукав.

На кухне я поставила перед ними четыре тарелки, хотя есть никто не хотел.

— Мы остаёмся? — спросил Мате.

— Да.

— Даже если она настоящая мама?

Я села рядом.

— Родство не отменяет того, что вам было страшно. Но и страх не обязан навсегда решать, кого вы можете любить.

— Я не хочу её любить, — сказал он.

— Не заставляй себя.

На следующий день Линда пришла одна. Без каблуков, без яркой помады, без дорогой сумки. В руках она держала не подарок, а папку с банковскими выписками.

Она остановилась у калитки и не вошла, пока я не кивнула.

Мате вышел на крыльцо. За ним стояли Жофи и Бенце. Панка пряталась у меня за ногой.

— Я не буду просить вас уехать со мной, — сказала Линда. — И не буду говорить, что вы обязаны меня простить.

Мате молчал.

— Я принесла документы, — продолжила она. — Всё, что нашла о счетах. И подписала заявление, чтобы распоряжаться наследством могли не я и не Виктор, а независимый попечитель. Деньги должны принадлежать вам.

— Ты пришла из-за денег, — сказал Мате.

— Да.

Линда не отвела взгляд.

— Сначала — из-за денег. Потом увидела вас и поняла, что не имею права снова сделать вид, будто могу забрать вас одним движением руки.

Жофи спросила:

— Ты опять исчезнешь?

Линда сжала папку.

— Я не обещаю, что всегда буду поступать правильно. Но обещаю больше не исчезать без объяснения.

Панка выглянула из-за моей юбки.

— А ты умеешь печь булочки?

Линда впервые улыбнулась по-настоящему, но улыбка сразу дрогнула.

— Нет. Но могу научиться.

— У Елены они лучше, — заметил Бенце.

— Значит, буду учиться у неё.

Я ничего не ответила.

В тот день Линда не стала матерью снова. Такие вещи не возвращаются вместе с подписью на бумаге. Но она осталась сидеть на скамейке у сада, пока дети решали, можно ли ей войти на кухню.

Мате подошёл ко мне последним.

— Мам, а медаль можно оставить у нас?

— Конечно.

Он положил латунную медаль рядом с четырьмя чашками какао. Потом посмотрел на Линду и сказал:

— Входи. Но сначала помой руки. Здесь у нас тесто.

Линда остановилась у порога, словно перед ней была не кухня, а целая жизнь, которую нельзя пересечь без разрешения.

Она сняла пальто, закатала рукава и подошла к столу.

Мате подвинул ей миску с мукой.

— Только не испорти.

— Постараюсь.

— Нет, — сказал он, протягивая ей деревянную ложку. — Сначала слушай.

И в этот раз она действительно слушала, как четыре голоса спорят над тестом, пока латунная медаль тихо звенела о край его чашки.